Пламенев. Книга 11 - Сергей Витальевич Карелин

как у горна, и запах густел, из сладковатой ноты вырастая в плотный дух крови и теплой плоти. И стены в какой-то момент тоже поплыли. Не на глаз, на ощупь: там, где я касался их плечом на поворотах, камень подавался — сначала едва, потом уже заметнее, как вяленое мясо.

Однако аура Лёни становилась все слабее, и у меня не было времени обдумывать это тщательнее. На последнем участке она истончилась до нитки. Я прибавил так, что свод пару раз чиркнул меня по затылку. А потом нитка оборвалась.

Только что была, тонкая, но живая, и не стало. Я встал на половине шага и три удара сердца слушал пустоту Оком на всю глубину. Ничего. Там, где она оборвалась, оставалось пятно тепла, и я рванул на это пятно, уже зная, что бегу к худшему, но все равно быстрее, чем бежал до сих пор.

Ход вывел в пещеру размером метра четыре на четыре, высотой в те же два. Мой огонек осветил ее всю разом.

Их было шестеро. Они сидели на теле Лёни тесной кучей и ели — деловито, вперебой, как свора свиней у кормушки. Одна подняла испачканную в крови морду на мой свет. Тело под ними было безоговорочно мертвым.

Злость поднялась внутри медленно и страшно, и с ней вместе поднялись обе ладони.

Поток вышел широким, ярким. Он смел всех шестерых с тела, вбил их в дальнюю стену и горел на них, пока они не перестали быть цельными, и еще немного сверх того. Но когда пламя, проникнув через их туши, коснулось стены пещеры, я почувствовал, как пространство вздрогнуло.

Все разом: пол и свод, стены и воздух. Не так, как дрожит камень от удара, а как вздрагивает кожа, одной длинной живой судорогой. И я догадывался, кто мог так вздрагивать. Я погасил все, вплоть до огонька над ладонью, и замер в полной темноте.

Мелкая, ровная дрожь держалась во всем, чего я касался подошвами и чем дышал. И в этой черноте до меня наконец дошло то, что собиралось по кусочкам всю дорогу вниз и не успело сложиться. Податливые стены. Жар. Запах живой плоти. Это были не пещеры в камне, это было тело самой черепахи, и я только что прошелся по нему огнем.

Нить в затылке отозвалась. Через нее, через Вирра, издалека пришло тупое и тяжелое недовольство, и направлено оно было на то, что я сделал секунду назад.

Какое-то время я стоял не дыша, с холодом между лопаток, которого не бывало у меня со времен Рятки, и слушал дрожь. Стихала она долго, почти полминуты по счету. Потом пол под ногами снова стал полом, нить опустела, и глубина вернулась к своей глухой тишине.

Я медленно выдохнул и зажег огонек снова, самый малый. Подошел к тому, что осталось от Лёни.

Смотреть на это было тяжело, но я смотрел, потому что кто-то был должен. Твари пировали недолго, но яростно и жадно, да и мой поток, слишком широкий от злости, не помог.

Нести это наверх и класть перед кланом было нельзя. Не потому, что тяжело. Потому что ребята должны были запомнить Лёню парнем, который дергал их за ремни перед дозором и бурчал про заточку клинков, а не вот этим.

Я опустился на колено, положил ладонь ему на грудь и позвал пламя. «Горн и тигель», самую тонкую свою науку — жар, запертый в точных границах, послушный до градуса.

Огонь пошел от ладони внутрь и по телу ровным глубоким накалом, не выплескиваясь наружу ни единой искрой. Вокруг лежало тело Демона, и второй раз будить его я не имел права.

Тело занялось изнутри и стало распадаться в пепел, слой за слоем, тихо, без дыма и рева. Я держал границы до самого конца, пока на полу не осталось только продолговатое пятно белесой золы да пряжки с ремней, оплавленные в капли.

— Твоя служба принята, — сказал вслух то, что говорил в форпосте капитан над погибшими.

Голос в пещере прозвучал глухо, как в подушку. Больше говорить было нечего и некому.

Пряжки я собрал в подсумок. Золу просто разметал по сторонам, чтобы она навсегда осталась в теплой темноте, в теле самого большого существа этого мира. Как ни поверни, а лежать Лёня остался в одном из самых поразительных мест на планете.

Из пещеры, помимо хода, которым я пришел, уходило еще четыре: три поднимались в сторону камня, и лишь один вел вниз, глубже. Я постоял перед этим нижним. Оттуда тянуло жаром гуще здешнего и тем же духом живого, и меня охватило любопытство.

Что там, ниже? Почему тоннели, прогрызенные в живом, не зарастают?

Но именно поэтому я развернулся. Идти дальше в одиночку, без секиры, после того как хозяйка этих стен уже раз выразила мне свое недовольство, было не смелостью, а глупостью. К тому же меня ждали: каждый лишний час моего любопытства ребята у частокола оплачивали бы нервами и ожиданием.

Обратную дорогу я собрал по памяти. Развилок тут немало, но и не слишком много, к тому же они были довольно просто устроены. Это не был лабиринт, скорее просто ветвящаяся сеть тоннелей, и ситуаций, когда тоннель, ведший в одну сторону, в какой-то момент заворачивал в обратную без возможности продолжить двигаться прямо, почти не случалось.

Твари пробовали меня еще трижды. Первую пару я сжег по-старому, узким языком, и уже на второй раз заметил за собой, что веду пламя скупее прежнего, короче — только по телам, подальше от стен. Не из страха. Из вежливости, если это слово тут годилось. Третью, мелкую, и вовсе разобрал руками, без огня.

Наверх, к щели под корнем, выбрался уже в глухой предрассветный час. После тоннелей лесная духота показалась свежестью. Я отдышался, взял направление на лагерь и побежал.

Меня увидели еще на подходе к кольям. Дозор не спал, как не спал, похоже, никто из моих: у ворот стояли люди, а Вирр темной горой лежал у самого прохода, мордой в лес.

Он поднялся навстречу первым, ткнулся лбом в грудь, и по нити прошло короткое: живой, целый, дома. Секира моя стояла прислоненной к одной из опорных балок, рукоятью вверх.

Нина вышла из ворот и остановилась в шаге. За ней молчали остальные, и по лицам в свете фонаря было видно, что надежду они держат из последних сил.

— Не успел, — сказал ровно, потому что иначе бы не выговорил. — Лёня погиб. Эти твари забрались в тоннели под панцирем. Я догнал их