Холодная вечность - Ирина Малаховская-Пен

свою. Сел, с запозданием подумал, что сегодня с утра пил пиво. Интересно, тут гаишники имеются? Поста на выезде он не видел, так что шансов встретиться с доблестными сотрудниками было ничтожно мало. На заднем сидении тяжко вздохнул Гэри.

– Чего сопишь? Замёрз, что ли?

Алабай посмотрел не него, как на идиота, и принял полулежащую позу.

– Сейчас позвоним, купим пива и домой. – успокоил пса Соболев, набирая номер с потрепанной визитки. Морозов Андрей. И как таксист не выбросил визитку за два года? А может парень уже и уехал в Москву? Молодой. Чего ему сидеть в Запрудном? Много не высидишь. И если так, то телефон скорее всего сменил. В трубке загудело.

– Слушаю.

– Андрей?

– Он самый.

– Здравствуйте. Ваш телефон дал мне таксист. Вы оставляли ему пару лет назад. Вы сейчас где? В Запрудном?

– Какой таксист, ничего не понимаю. Я в Запрудном, да. А вы-то кто?

– Меня зовут Константин Соболев, я приехал из Москвы. Мне очень нужно с Вами поговорить. Поверьте, это важно. И, возможно, не только для меня, но и для вас тоже. Давайте встретимся.

– А о чём всё-таки речь? У меня просто очень много работы, я не могу тратить время на какие-то непонятные дела.

– Андрей… давай серьезно. Где у тебя очень много работы? В районной газете? В Запрудном объявился маньяк, и ты ведешь криминальную колонку?

– Слушай, мужик. Как там тебя… я знать не знаю кто ты, и что тебе от меня нужно. И я такой поскакал с тобой встречаться, ага?

– Ладно, хрен с тобой. Ты денег что ли кому-то должен? Осторожный сверх меры. Речь идет о деревне Позднее. Слышал о такой?

– Слышал. – голос Андрея утратил свою надменность и зазвучал деловыми нотками. – Но сегодня я, к сожалению, уже не смогу встретиться.

– Да я просто сегодня как раз тут, недалеко от тебя.

– Ну, извини. Планы. Давай завтра. Я сам к тебе подскочу, куда скажешь. Ты где остановился?

– В Позднем я и остановился.

Андрей присвистнул. А потом в трубке повисла тишина. «Отключился» подумал Соболев. В смысле, отбой нажал. Хотя кто его знает. Костя подул в трубку на всякий случай.

– Алё. Журналист. Ты тут?

– Да тут, тут.

– А ты что? Не был там никогда?

– Не-а, представляешь? Ни разу.

– Ну, вот завтра и подъезжай. Чтобы тебе дом не искать, я встречу. Сразу за лесом у дороги на краю деревни стоит скамейка. Буду тебя на ней ждать. Журнала огонек не будет, но со мной собака. Алабай. Не перепутаешь. Во сколько ждать?

– Э-э-э…

– Слушай, Андрей. В это время года тебе там ничего не грозит. Я там живу. И ничего.

– Давно?

– Что – давно?

– Живёшь давно, спрашиваю?

– Третий день. Или четвёртый уж? Нет, третий, точно. Так что, не ссы. Приезжай. Там и пообщаемся. Так во сколько сможешь?

– Ну-у-у, давай часика в три, что ли.

– Договорились. В три.

– Постой, Константин. А ты сам из Москвы, ага?

– Так ты всё-таки запомнил моё имя…

– Шутишь что ли? Я журналист.

– А гонору, как у министра связей. Я из Москвы, да. Как догадался?

– Пааа говааару, как ещё. – хохотнул журналист. – До завтра, Константин Соболев.

– Знаешь, Гэри, – грустно произнес Соболев, убирая телефон в карман, – иногда мне кажется, что я прожил жизнь в каком-то инкубаторе. Где все были примерно одинаковые. Да, по-разному одеты, с разными интересами. Но в основе своей совершенно одинаковые. И только тут, в этом удалённом уголке, ко мне пришло истинное понимание фразы: «все люди разные».

Гэри фыркнул. Соболев повёл машину в сторону супермаркета. Когда покупал три ящика по двадцать четыре банки самого дорогого пива, на него вышли посмотреть все сотрудники. Костя подумал, что, наверное, выгреб поставку сроком на полгода вперед.

– Я довезу на телеге до багажника? – сотрудники дружно покивали.

– Закажите ещё. Моё любимое. – покивали снова. Соболеву стало их слегка жаль, а себя он почувствовал немного олигархом. Остальное всё было закуплено вчера, включая собачьи радости, и Соболев погнал сквозь сгущающуюся темноту в свою деревню. В свою. О как!

Перед сном Костя убрал в загоне у Моники, и решил попробовать её вывести прогуляться. По крайней мере, если лошадь уронит его, лягнёт, или ещё как-то опозорит – этого в темноте никто не увидит. Моника шла спокойным шагом, что очень радовало Соболева. Но он всё равно крепко держал её под уздцы. Гэри гулял сам, без поводка, за него Соболев был спокоен. Но как он надевал на кобылу уздечку – это вообще была отдельная история. Соболев никогда особо не любил животных, однако всегда им сочувствовал. Поэтому, старался избегать походов в цирк и зоопарк. Детей у него не было, вопрос о подобных развлечениях не стоял. Но из своего детства Соболев помнил, что к худым, нервным животным с грустными глазами и тусклой шерстью, сидящим за решеткой в зоопарке, ничего, кроме острого сочувствия, он не испытывал. Вряд ли бы он подался, например, в активисты, чтобы бороться за освобождение животных, за их защиту. Просто держался подальше от мест, где их эксплуатируют. Не ходил, и не смотрел. А тут, помня о просьбе Петра прогулять лошадь, он по пути в деревню, пока ехал по шоссе, просмотрел минутный ролик, как надевать узду. Лучше бы не смотрел. Не знал, и хорошо. Как вот теперь развидеть лошадиную пасть, в которую запихивается железная палка? Так мало ему было впечатлений от ролика, пришлось же надевать всю эту амуницию на Монику. Бояться, что лошадь откусит пальцы. Жалеть бедную, ни в чём не повинную животину, которая не может пройти по улице без железяки во рту и ремней на морде. Да может она и нормально ходит без узды, но Соболев чувствовал свою ответственность. Убежит, не дай Бог, – что он Петру будет говорить? «Прости, Петя, я пожалел твою лошадь, не стал на неё уздечку надевать, а она совершенно неожиданно сбежала?». Хотя Пётр сам тоже хорош. Уехал, можно сказать, струсил. Бросил лошадь на первого встречного. И даже если бы на соседа – чем лучше-то? Моника спокойно шла рядом с Костей, помахивала хвостом, повод не тянула. Слава Богу. Ничего, лошадка, ничего. Ты прости меня за несвободу. Сейчас кружок по деревне сделаем, и я всё это с тебя сниму, свежего сена подкину. Воды подолью. Моника. Красавица. Странно как, вроде час не поздний, а все по домам уже сидят. Так и не встретив ни единой души, ни живой, ни мертвой, Соболев со товарищи пришли к дому.

Сидя на следующий день на