Сопля - Гектор Шульц

уж похороните по-человечески и все такое. А денег нет… Короче, родаки мне не поверили, когда я в отказ пошла. Да и как тут поверить, когда шмотки новые у дочи появились и налик в карманах завелся. Еще и кольца бабкины в нычке моей нашли. Батя меня тогда нехило так отпиздил. Аж два пальца себе сломал. Пиздил и причитал, как я посмела маму его несчастную ограбить. Я возьми и ляпни, что мне похуй и на маму его, и на деньги. Родаки от такого заявления охуели, батя меня здоровой рукой за шкирку взял и за дверь выставил. Думал, я скулить буду, как псина, прощения просить, в дверь скрестись… А я ушла.

- И чего? Тебя так и не простили?

- Хуй их знает, Сопля, - подумав, ответила Галка. – Я родаков с того момента и не видела. Может, искали они меня. Может, нет. Мне похуй так-то. Свалила из той жизни, новую нашла и живу по кайфу. Никто нотации не читает, не осуждает. Разве что пизды могут дать, если что-то у своих стащу. Да и клептомания компашке нашей только на пользу. Вон, разберем ща барахло, на рынке толкнем и бабок заимеем…

Рассмеявшись, Хватайка вернулась к сортировке вещей. Я тоже не стала ничего говорить. Понимала, что не мне ее судить. Свой выбор она сделала, променяв сытую жизнь и нормальную семью на улицу. У каждого из компашки Чарли были свои причины. И Поп был прав, когда сказал, что Галя – это исключение из правил. Она была единственным человеком, кто сам сломал себе жизнь.

В субботу, душным июльским утром мы с Нинкой, собрав вещи, двинули на окурковский блошиный рынок. Он был куда меньше, чем рынок на Речке, но туда мы решили не соваться, так как половину вещей, которые мы тащили на продажу, Хватайка украла именно с Блохи на Речке. Если хозяева срисуют, отмазаться не получится. План был простой. Найти приличное место, разложиться и ждать покупателей до обеда, попутно надеясь, что большую часть удастся продать.

Помимо бижутерии, набора фарфоровых стопочек в виде рыбок и пятка платьев, отданных в общак Галей, мы тащили книги, с которыми решила расстаться Нинка, трансформаторы, найденные Попом, и разную мелочевку от Чарли и Башки. Они не стеснялись гоповать пиздюков, поэтому в наших сумках лежали и бейсболки, и браслеты из нержавейки с логотипами Prodigy и Scooter, и даже толстовка Onyx, слегка испачканная кровью бывшего хозяина. Башка, обычно, не мелочился, если его жертвы начинали быковать. Чарли предпочитал разводить грамотно и спокойно, с помощью слов. Поэтому его вещи были чистыми, если можно так выразиться. И в этот раз вещей было так много, что с нас семь потов сошло, пока мы добрались до рынка.

На рынке, несмотря на утро, вовсю кипела жизнь. Раскладывали свой нехитрый товар местные алкаши и бабки, лениво переругивались с ними завсегдатаи, чьи места они заняли. В воздухе пахло летом, пылью и сигаретами.

- Разложи пока все, - скомандовала Нинка и, взяв валяющуюся у труб пустую пластиковую бутылку, придирчиво ее осмотрела. – А я за водой сгоняю.

- Хорошо, - кивнула я, подтягивая к себе потрепанную челночную сумку с нашим барахлом. Теперь дело за малым. Расстелить на траве покрывало и разложить вещи.

Когда Нинка вернулась, я уже успела кое-что продать. Толстовку с логотипом Оникса и пару цепочек. Недовольное лицо рыжей тут же расплылось в улыбке. Чуть подумав, она взяла у меня пару купюр и отправилась за мороженым. Я давно уже привыкла, что Нинка любит слоняться по рынку, переложив продажу на мои плечи. Но мне это было даже в радость. Ходить куда тяжелее, чем сидеть на жопе ровно и нахваливать свой товар. К тому же мой жалкий вид буквально притягивал к нашему месту покупателей и Нинка, справедливо рассудив, предпочитала мне не мешать. Лишь изредка стояла в сторонке и следила, как идет продажа.

В полдень, когда жара стала совсем уж невыносимой, Нинка сгоняла в киоск, откуда вернулась с бутылкой холодного лимонада и пакетом с беляшами, жирными и обжигающе вкусными. Она подменила меня, чтобы я смогла наскоро перекусить, а затем, закурив, задумчиво осмотрела покрывало с остатками, которые продать не удалось.

- Ну, неплохо, - пробормотала Нинка. – Трансформаторы, ожидаемо, нахуй никому не упали. Книжки тоже. Классики и в библиотеках жопой жуй.

- Завтра может купят, - пробормотала я, дожевывая беляш.

- Может быть, - кивнула рыжая и махнула рукой. – Ладно, хуй с ним. Ты поела?

- Ага.

- Тогда собирайся. Рынок вон полупустой уже. Сумки на промке спрячем, чтобы завтра снова не тащить.

Оставшиеся вещи мы прятали на заброшенной стройке рядом с рынком. Там было достаточно укромных местечек и, несмотря на обилие алкашей, бомжей и наркоманов, Нинка не боялась оставлять там наш товар.

- Картонкой прикрой, - скомандовала она, когда я, пыхтя и сопя, запихнула сумку с вещами под развалившуюся бытовку.

- И так не видно, - скупо ответила я, но рыжая умела настоять на своем.

- Если завтра вещи сопрут, Чарли с Попом с нас три шкуры спустят, отвечаю, - парировала она. – Закрой картонкой и травы накидай… Во, заебись.

- И правда, - согласилась я, рассматривая результат своих трудов. Найти эту нычку, не зная о ней, теперь представлялось маловероятным. – Все? К нашим возвращаемся?

- Не, мне надо по делам, - поморщилась Нинка. Я понимающе кивнула. Каждую субботу рыжая ездила в Грязь и справлялась у соседей о здоровье своей тетки. Возвращалась она, обычно, дико злющей и тогда на глаза ей было лучше не попадаться. – Дай мне сотку.

- На, - протянула я ей смятую купюру.

- Себе тоже сотню возьми, - улыбнулась Нинка. – Остальное Чарли отдай. Он поделит.

- Да, хорошо.

- Ну, все, малая. Вали давай. Найдемся.

- Найдемся.

Сунув пустую сумку под руку, я заковыляла к выходу с промки, а Нинка пошла в другую сторону. На миг я завистливо посмотрела ей вслед, в который раз удивляясь плавной походке, а потом, мотнув головой, побрела дальше.

Солнце палило нещадно, словно решило выжечь не только землю, но и людей, которые по ней ходят. Жаром полыхало все: и бетон, и потрескавшийся асфальт, и бурые сорняки, росшие на обочине дороги, по которой я шла. От беляшей и лимонада рот слипся, слюна была тягучей и тяжелой, но я продолжала брести вперед, погруженная в собственные мысли.

От них