Сопля - Гектор Шульц

был одним из немногих, кто называл меня по имени, напрочь игнорируя погоняло. – Кажется, я на улице родился. Хуй его знает, кто мои родаки, как они меня назвали, где они, живы ли вообще. Я и детство-то свое хуй помню. То к одной компашке прилипну, то к другой. То в области яблоки с пацанами летом собираем, то на теплотрассе зимой зубами стучим. Помню, мы дом один в Блевотне заняли. Там хозяин умер. Алкаш какой-то. Пеца, кент мой, дом этот нашел. Ночью поживиться залез, а там трупак на печке лежит. Воняет. Ну, Пеца жратвы, какая была, в пакет покидал и к нам. Так и так, говорит, пацаны. Хата есть. Пустая почти, но со жмуром. А мы ему, да хуйня вопрос, Пец. Погнали, покажешь. Ну, Пеца и показал. Поначалу стремались там жить. Воняло жуть как. Но Пеца с Джемом трупак тот в одеяло замотали и на огороде закопали ночью.

- Ужас, - вздрогнула я, заставив Чарли рассмеяться. Он затянулся папироской и мотнул головой.

- Не, какой ужас, чо ты? Зима на носу была, а хата у алкаша хорошая. Теплый дом, печка есть, погреб с соленьями. Пацаны даже бражку нашли и аппарат самогонный. Всю зиму гудели, а по весне менты пришли и нас выгнали. Оказалось, что у алкаша того сынок где-то под Астраханью жил. Разволновался, что папа писем не пишет, приехал, а в доме табун бродяг кучкуется. Ну, он в ментовку, менты к нам, мы в окна и деру. Хату ту, кстати, сынок алкаша продал. Ща там бабка какая-то живет. И знать не знает, что первый хозяин на огороде червей кормит. Обоссаться можно, да?

- Ага, - кивнула я. Чарли беспечно улыбнулся и задумчиво посмотрел в окно, за которым мягко шелестело зеленой листвой и прохладным ветерком лето.

- Пацанов моих потом, конечно, раскидало по миру. Кто-то, как Джем в землю лег. Дворняги его какие-то на промке зимой загрызли. Пеца на зону поехал. Гопанул мужичка ночью, да перестарался. Мужичок в мир иной, а Пецу на зону. Хуй его знает, жив он или нет. Не видал я его с тех пор, а времени прошло изрядно.

- Погодь, - перебила я его. – А лет-то тебе сколько?

- Веришь, Саня, или нет, но я в душе не ебу. Эт у тебя бумажки всякие есть, а я без них в этот мир пришел. И без них, походу, уйду, - снова рассмеялся Чарли. – Ты вот сколько дашь?

- Не знаю даже, - протянула я. – Лет восемнадцать-двадцать может.

- Значит, столько и есть, - отмахнулся он. – Мне без бумажек даже заебись. Менты если тормознут, так сразу отпускают. Хули с бродяги возьмешь? У него из своего только башка да шмот потянкой проеденный. Но я по чести живу, Саня. Своих не наебываю, как Джем, земля ему блядине стекловатой. Как та компашка разбежалась, я какое-то время один жил. Школу эту нашел, с бомжами закорешился. Так и живем в мире. Они внизу, я наверху. И никто никому не мешает. Где-то года три назад ко мне Башка прикантовался. Пиздую я, значит, по промке. В руке пиво, в карманах консервы, что с магаза слямзил. Глядь, а в кустах возле спортзала разрушенного пацанчик лежит. В говно вообще. Лыка не вяжет. Хуй его знает, Саня. Дерябнуло что-то сердце мое. Да и холодно на улице было. Взвалил я тело на себя и на второй этаж отпер. Утром проснулся… вонища, блядь, непередаваемая. Башка мало того, что обосрался во сне, так еще и заблевал все. Себя, матрас, на котором спал, костер. А я в угли картошки положил спечься. Думал, дурака этого утром накормлю. Поначалу хотел ему пизды дать. За то, что гостеприимство мое не оценил, да передумал. Пацан сам на себя непохож был. Еще и башка разбита. Ну, перевязал его кое-как, водки дал опохмелиться и гулять пошел. С тех пор Башка со мной. А как Тюбик появился, он его под защиту свою взял. Тюбик же дрищ. Спермой перешибить можно. Зато места хлебные знает, где медь надыбать можно и сдать. Только там желающих тоже дохуя, а Башка его в обиду не дает. Тормозной он, малость, но человек хороший.

И если Чарли, Нина и Башка в целом спокойно рассказали о своем прошлом, то остальным потребовалось время и подходящее настроение. Я их не винила. Для них я пока была новенькой, а новеньким не принято открываться. Такое только с близкими прокатывает. Что в детдоме, что здесь, это правило работало без исключений. Правда с Тюбиком мне помог случай. Его развела на разговор Сися, когда мы сидели летним вечером у костерка во дворе разрушенной школы и пекли картошку. Поп тогда где-то раздобыл три баклахи с пивом, теплым и кислым, но нам и это было в радость.

- Слышь, Тюбик, а ты цыган все еще бздишь? – ехидно усмехнувшись, спросила Сися. Тюбик, делавший в это время глоток из бутылки, поперхнулся, закашлялся и заляпал пеной свою и без того грязную майку.

- Нахуй сходи, - коротко ответил он, когда отдышался. Затем, взяв печеную картошку, принялся перекидывать ее из руки в руки, чтобы побыстрее остыла. Но Сися решила так просто не сдаваться.

- А чо так? – поддела она. – У нас вон Сопля твоей охуительной истории еще не слышала.

- Да, не надо… - попыталась сгладить ситуацию я, однако Сися так на меня посмотрела, что желание открывать рот моментально пропало.

- Давай, расскажи каличной, чего тебя от цыган до сих пор корежит.

- Тебя бы, блядь, тоже корежило, если бы тебя ебали в жопу ночами, а потом пиздили за то, что ты от боли кричишь, - огрызнулся Тюбик и тут же покраснел от смущения, когда увидел мои округлившиеся глаза.

- Сись, в натуре, не борзей, - пьяно протянул Чарли, но его никто не слушал. – Чо ты до пацана доебалась?

- А хули нет? – парировала та. Тюбик, посмотрев на меня, поджал губы и вздохнул, как настоящий старичок. Тяжело и грустно.

- Да нечего тут рассказывать, - пробубнил он, вгрызаясь зубами в желтую мякоть пышущей паром печеной картошки. – Родаки мои плотно на хмуром сидели. Так плотно, что в две скрюченные коричневые тени превратились. Мне тогда лет семь было, когда они меня цыганам продали.

- Продали? – ахнула я. Тюбик снова грустно вздохнул.

- Ну, как