«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

Следующий раз Анна Ахматова приехала в Москву в середине зимы 1934 года и гостила у Мандельштамов в их новой квартире в писательском доме. Давайте почитаем, что пишет Анна Андреевна в «Листках из дневника (О Мандельштаме)» об одной из февральских бесед с Осипом Эмильевичем.

«Несмотря на то, что время было сравнительно вегетарианское, тень неблагополучия и обречённости лежала на этом доме. Мы шли по Пречистенке (февраль 1934 года), о чём говорили – не помню. Свернули на Гоголевский бульвар, и Осип сказал: «Я к смерти готов». Вот уже двадцать восемь лет я вспоминаю эту минуту, когда проезжаю мимо этого места».

Не стоит верить Анне Андреевне, что она не помнит, о чём зимой 1934 года она говорила с Мандельштамом на Гоголевском бульваре. Слова Осипа Мандельштама «Я к смерти готов» были, конечно, не случайно оброненной фразой, а подводили итог обсуждения с поэтессой написанного им стихотворения о Сталине, текст которого Ахматова могла узнать только в этот приезд в Москву. Ведь Анна Андреевна хоть и пишет свои воспоминания в дни хрущёвской оттепели, но и в начале 1960-х годов нельзя было где-либо упоминать эпиграмму на генерального секретаря Центрального Комитета партии. Но не только это обсуждали тогда Мандельштам и Ахматова: анонимный телефонный звонок с предупреждением никому больше не читать стихотворение про Сталина тоже обсуждался на февральских московских улицах. Только Ахматовой Мандельштам рассказал о телефонном звонке, поэтому и вывел её для разговора на улицу. Мнением Анны Андреевны Осип Эмильевич дорожил, он ей доверял, от неё, в первую очередь, ждал помощи и совета. Так как Мандельштам решил идти наперекор полученным предупреждениям, то и ему самому, и Анне Ахматовой было ясно, что поэт приближает свой арест.

В тот февральский приезд в Москву Анна Андреевна вновь собиралась встретиться с Булгаковым, но в февральских-мартовских записях в дневнике Елены Сергеевны нет записей о её визите. А не пошла она в этот раз к Булгаковым из-за Мандельштама. Вновь читаем её «Листки из дневника (О Мандельштаме)»:

«Зимой в 1933–1934 года, когда я гостила у Мандельштамов в Нащокинском в феврале 1934 года, меня пригласили на вечер Булгаковы. Осип взволновался: «Вас хотят сводить с московской литературой?!» Чтобы его успокоить, я неудачно сказала: «Нет, Булгаков сам изгой. Вероятно, там будет кто-нибудь из МХАТа». Осип совсем рассердился. Он бегал по комнате и кричал: «Как оторвать Ахматову от МХАТа?»

Ахматова послушалась тогда Мандельштама и не пошла к Булгаковым. Ведь Анна Андреевна понимала, что в этот её приезд она должна быть рядом со встревоженным анонимным звонком поэтом, а не у Булгаковых, где её познакомят с новыми главами романа. Однако ей необходимо и Михаила Афанасьевича предупредить, что Мандельштам, которому она ранее пересказала известные ей главы романа, видимо, догадался, о каких событиях рассказывает писатель на страницах своего нового произведения. (А события эти непростые. Михаил Булгаков зашифровал их во второй части романа, и к ним мы ещё вернёмся.) Но главное, что Анна Андреевна должна сообщить Булгакову: Осип Мандельштам живёт в ожидании ареста, а это значит, очень скоро содержание глав, которые Михаил Булгаков читал своим гостям 10 октября 1933 года, станет известно ОГПУ.

Нельзя с уверенностью сказать, когда Анна Андреевна осознала опасность, которая нависла над Михаилом Булгаковым из-за того, что она сообщила Мандельштаму содержание некоторых глав. Скорее всего, поняла она это уже в Ленинграде, откуда позвонила Михаилу Афанасьевичу. Ведь это только в полной рукописной и в окончательной редакции голая девица пытается через окно влезть в кабинет финдиректора Римского. В более ранних редакциях всё выглядит несколько по-другому. Читаем в «Фантастическом романе»:

«Римский был осторожен, как кошка. Он сам не понимал, какой голос шепнул ему: «Не звони», но он слушал его. Он перевёл косящие тревожные глаза на диск с цифрами, и вдруг молчащий весь вечер аппарат разразился громом.

Римский побелел и отшатнулся. «Что с моими нервами?» – подумал он и тихо сказал в трубку:

– Да.

Голос, женский, хриплый, развратный и весёлый, ответил директору:

– С каким наслаждением, о Римский, я поцеловала бы тебя в твои тонкие и белые уста! Пусть мой гонец передаст тебе этот поцелуй!

Тут голос пропал, сменился свистом, и чей-то бас, очень отдалённо, тоскливо и грозно запел:

– Голые скалы – мой приют…

Римский трясущейся рукой положил трубку, поднялся на дрожащих ногах, беззвучно сказал себе:

– Никуда не позвоню».

То, что Римскому звонила именно Гелла, сомнений не вызывает, так как чуть раньше в том же «Фантастическом романе» именно Гелла своим поцелуем превращает администратора Театра Варьете Варенуху в опасного для Римского вампира.

Интересна в приведённом отрывке из «Фантастического романа» и фраза, которую услышал Римский:

«С каким наслаждением, о Римский, я поцеловала бы тебя в твои тонкие и белые уста!»

Этой фразой Булгаков шифрует обиду Анны Ахматовой на то, что себя она узнала в образе Беатриче Григорьевны Дант.

Аналогичный эпизод с телефонным звонком есть и в ещё более ранней редакции романа, которая носит название «Великий канцлер». (В этой редакции у Варенухи другая фамилия – Внучата.) Причём в «Великом канцлере» реальные события, о которых в иносказательной форме рассказывает Михаил Булгаков, ещё более ясны, так как в этой редакции не просто женщина, а дальняя женщина, то есть женщина из другого города предупреждает Римского, чтобы он не дал гонцу себя поцеловать.

Описание неприятных ощущений, которые появились ранней весной 1934 года у Михаила Булгакова, есть не только в цитированном ранее письме Вересаеву, которое Михаил Афанасьевич писал из ленинградской гостиницы летом 1934 года, но и в «Великом канцлере», над которым Булгаков в то время работал.

«Римский курил папиросу за папиросой, морщился и о чём-то думал. Чем более он курил, тем больше думал, тем больше у него расшатывались нервы. Не только им овладевала тоска, но даже и какие-то воспоминания, жгучие, неприятные.

Начальная цепь его рассуждений была прервана звонком. Ожил телефон на столе. Тут всякому стало бы понятно, насколько развинтились нервы у директора. Он вздрогнул так, как если бы его укололи в бок. Но оправился и снял трубку. Прежде всего, на его «Да!» никто ничего не сказал, но почему-то Римский угадал, что кто-то есть у аппарата. Ему почудилось даже, что он слышит, как кто-то, притаившись, дышит у аппарата.

– Да… – повторил тревожно директор.

Тут он услышал голос. И голос этот, хриплый, женский, низкий, был Римскому незнаком.

– Пришлю к тебе гонца, – сказала дальняя женщина, – берегись, Римский, чтобы он не поцеловал тебя!

И голос пропал. Римский повесил трубку.

– Хулиганы! – шепнул злобно и страдальчески директор, но никакой уверенности в его голосе не было. Тревога окончательно овладела им.

…Надо звонить в Гепеу.

Так говорил ум Григория Максимилиановича, но, кроме ума, что-то