«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

подробности того телефонного разговора рассказала приехавшая из Ленинграда Анна Ахматова, которая сама узнала эти подробности от Надежды Яковлевны Мандельштам. А та, в свою очередь, заверяла поэтессу, что именно так рассказал ей Пастернак о своём разговоре со Сталиным.

Запись из дневника Елены Сергеевны:

«17 ноября (1934 года. – А.Р.).

Вечером приехала Ахматова. Её привёз Пильняк из Ленинграда на своей машине. Рассказала о горькой участи Мандельштама. Говорили о Пастернаке».

Пересказывая разговор Пастернака со Сталиным, Анна Андреевна, конечно, была огорчена, что у Бориса Леонидовича была возможность помочь ссыльному поэту, но он то ли растерялся, услышав голос Сталина, то ли откровенно струсил, и потому не захотел впутывать себя в историю со стихотворением, но та возможность была им упущена. В результате Мандельштам остался в Воронеже, где ему предстояло провести три года ссылки.

Почитаем, что пишет Анна Ахматова о телефонном разговоре Сталина с Пастернаком в своих «Листках из дневника»:

«Он спросил Пастернака, почему тот не хлопотал. «Если б мой друг поэт попал в беду, я бы лез на стену, чтобы его спасти». Пастернак ответил, что если бы он не хлопотал, то Сталин бы не узнал об этом деле. «Почему вы не обратились ко мне или в писательские организации?» – «Писательские организации не занимаются этим с 1927 года». – «Но ведь он ваш друг?» Пастернак замялся, и Сталин после недолгой паузы продолжил вопрос: «Но ведь он же мастер, мастер?» Пастернак ответил: «Это не имеет значения…»

Борис Леонидович думал, что Сталин его проверяет, знает ли он про стихи, и этим объяснил свои шаткие ответы.

«Почему мы всё говорим о Мандельштаме и Мандельштаме, я давно хотел с вами поговорить». – «О чём?» – «О жизни и смерти». – Сталин повесил трубку».

Сталин повесил трубку, так как понял, что говорить о серьёзных вещах с Пастернаком бесполезно. Осознав по резкому поведению вождя, какую ошибку он только что совершил, Борис Леонидович тут же пытался дозвониться в Кремль, но, по вполне понятным причинам, это ему не удалось.

После изменений, которые Ахматова внесла в текст посвящённого Пастернаку стихотворения, заменив «лягушку» на «пространство», два четверостишия из этого стихотворения сразу потеряли заложенный в них смысл. Первоначально было:

…Звенит, гремит, скрежещет, бьёт прибоемИ вдруг притихнет, – это значит, онПугливо пробирается по хвоям,Чтоб не спугнуть лягушки чуткий сон.И это значит, он считает зёрнаВ пустых колосьях, это значит, онК плите дарьяльской, проклятой и чёрной,Опять пришёл с каких-то похорон.

Если заменить «лягушки чуткий сон» на «пространства чуткий сон» – а именно в таком виде известно сейчас это стихотворение, то оно, может быть, и стало более поэтичным, но потеряло внутреннюю взаимосвязь. Лягушку-то спугнуть можно: чуть хрустнула под ногой ветка, и неподвижно сидящая до этого лягушка тут же нырнёт в воду. Но как, скажите на милость, спугнуть пространство?

Однако главное, что потеряло это стихотворение, оно потеряло то, ради чего было написано: напоминание Пастернаку, что он мог, но не стал помогать осуждённому Мандельштаму.

Анна Андреевна, прочитав Пастернаку посвящённое ему стихотворение, прекрасно понимала, что Борис Леонидович лягушке в тексте стихотворения не обрадуется. Но она всё же согласилась удовлетворить просьбу Пастернака и заменила слово «лягушка» словом «пространство». Но согласилась не потому, что Борис Леонидович её в чём-то убедил, а потому, что, по свидетельству Эммы Герштейн, ещё раньше, когда Ахматова приезжала к ссыльному Мандельштаму в Воронеж, Осип Эмильевич просил её не сердиться на Пастернака, что в том телефонном разговоре со Сталиным он и слова не сказал в его защиту. Анна Андреевна не могла не исполнить просьбу человека, которого она на первое место ставила среди живших тогда поэтов.

Стихотворение Анны Ахматовой, посвящённое Пастернаку, было написано в январе 1936 года, и филологи придают большое ему значение, так как оно было первое после долгого творческого молчания Анны Андреевны. Правда, в своих статьях филологи пишут, что в этом стихотворении одна великая поэтесса восхваляет другого великого поэта, хотя, на самом деле, Ахматова смогла прервать своё творческое молчание, только излив всю злость на Бориса Леонидовича словами первоначального варианта этого стихотворения.

Рассказывая Булгакову о своём споре с Пастернаком из-за лягушки в посвящённом Борису Леонидовичу стихотворении, Анна Андреевна, видимо, рассказала писателю, что после ареста Мандельштама она долгое время не могла писать стихи. Если принять во внимание, что в похищении Варенухи участвует котообразный толстяк, то сцена в романе со стреляющим из двух револьверов котом расшифровывается следующим образом:

«Кот выстрелил из обоих револьверов, после чего сейчас же взвизнула Гелла (Ахматова), убитая сова (Мандельштам) упала с камина и разбитые часы остановились. Гелла (Ахматова), у которой одна рука была окровавлена…»

Окровавленная рука – намёк на застой в творчестве поэтессы, так как с перебинтованной рукой стихи не запишешь.

«…Гелла, у которой одна рука была окровавлена, с воем вцепилась в шерсть коту, а он ей в волосы, и они, свившись в клубок, покатились по полу».

Здесь речь идёт о разговоре между Ахматовой и Пастернаком, в котором Пастернак просил Анну Андреевну убрать из стихотворения лягушку, а Ахматова долго не соглашается, внутренне посмеиваясь над Борисом Леонидовичем. Свидетелем этого непростого разговора как раз и была Нина Ольшанская, которая не могла понять, о чём идёт спор между поэтом и поэтессой. Но спор этот Ольшанской всё-таки запомнился.

«– Оттащите от меня взбесившуюся чертовку! – завопил кот, отбиваясь от Геллы, сидевшей на нем верхом».

Борис Леонидович, стремясь оправдаться от ахматовских обвинений, о которых он знал и до написания поэтессой посвящённого ему стихотворения, при пересказе разным людям своего разговора со Сталиным постоянно вносил изменения и в заданные ему вопросы, и в свои ответы. В результате литературовед Бенедикт Сарнов, пытавшийся разобраться, зачем Сталин звонил Борису Пастернаку, собрал и опубликовал целых двенадцать вариантов того телефонного разговора.

«Дерущихся разняли, Коровьев подул на простреленный палец Геллы, и тот зажил».

О том, что Мандельштам просил Ахматову примириться с Пастернаком (Коровьев подул на простреленный палец Геллы, и тот зажил), рассказывает в своих мемуарах Эмма Герштейн. Булгакову же об этой просьбе Мандельштама рассказала сама Анна Андреевна, когда поведала писателю историю с появившейся в её стихотворении лягушкой и объяснила, почему она всё-таки удовлетворила просьбу Пастернака и лягушку из стихотворения убрала.

«– Я не могу стрелять, когда под руку говорят! – кричал Бегемот и старался приладить на место выдранные у него из спины громадный клок шерсти».

Рассказывая о звонке Сталина и оправдывая своё поведение, Пастернак всегда говорил, что он растерялся от такого неожиданного звонка, а потом сам пытался позвонить в Кремль.

«– Держу пари, – сказал Воланд, улыбаясь Маргарите, – что проделал он эту штуку нарочно. Он стреляет порядочно.

Гелла с котом помирились, и в знак этого примирения они поцеловались».

Последняя фраза, что «Гелла с котом помирились, и в знак этого примирения они поцеловались», означает, что Анна Андреевна убрала строчку