«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

в ОГПУ, куда был вызван 22 сентября 1926 года. В протоколе допроса, записанного со слов Михаила Булгакова, писатель следующим образом охарактеризовал свои взгляды в годы Гражданской войны:

«Мои симпатии были всецело на стороне белых, на отступление которых я смотрел с ужасом и недоумением».

Поэтому ответ на вопрос, кто же в романе «Мастер и Маргарита» является прототипом того белого офицера, который по своей инициативе занял место убежавшего с шахматной доски короля, очевиден. Это автор романа Михаил Булгаков.

Обратите внимание, королём белый офицер стал потому, что сам накинул на себя брошенное королевское одеяние, то есть сам вызвался быть королём, чтобы продолжить игру против чёрных фигур. Сталин в телефонном разговоре спрашивал у Пастернака: мастер ли Мандельштам? И Пастернак не даёт ответа на заданный ему вопрос. Но Булгаков на страницах романа поведением белого офицера на шахматной доске заявляет о себе: «Мастер теперь я!» Так одно, но главное слово из вопроса, который Сталин задал Пастернаку: «Но он же мастер, мастер?» – стало именем героя романа, за образом которого скрывается Михаил Булгаков.

Михаил Булгаков виртуозно владел масонскими шифрами, потому вправе был назвать себя мастером. Но этому не стоит удивляться. Ведь отец писателя – Афанасий Иванович Булгаков – был профессором Киевской духовной академии, и научные интересы Афанасия Ивановича были связаны с историей зарождения и с деятельностью масонских лож. Работая над «Мастером и Маргаритой», Михаил Афанасьевич выполнял обещание, которое в 1929 году записал прижизненный биограф Булгакова Павел Попов:

«Если мать мне служила стимулом для создания романа «Белая гвардия», то, по моим замыслам, образ отца должен быть отправным пунктом для другого замышляемого мною произведения».

Образ матери, рядом с которой в охваченном Гражданской войной Киеве Михаил Афанасьевич пережил чехарду смены власти, служил стимулом Михаилу Булгакову при написании первого его романа – «Белая гвардия». Но второй свой роман писатель обещает посвятить отцу. И он исполнил своё обещание. Причём сделал это очень умело, зашифровав второй роман не хуже любого масонского послания.

Глава 1.11

Говорящий костюм

На следующий день после проведения в Театре Варьете сеанса чёрной магии с полным её разоблачением бухгалтер театра Василий Степанович Ласточкин взял такси и отправился в Комиссию зрелищ и увеселений облегчённого типа с докладом о вчерашнем происшествии.

«Приехав куда нужно, расплатившись благополучно, бухгалтер вошёл в здание и устремился по коридору туда, где находился кабинет заведующего, и уже по дороге понял, что попал не вовремя. Какая-то суматоха царила в канцелярии Зрелищной комиссии. Мимо бухгалтера пробежала курьерша со сбившимся на затылок платочком и с вытаращенными глазами.

– Нету, нету, нету, милые мои! – кричала она, обращаясь неизвестно к кому. – Пиджак и штаны тут, а в пиджаке ничего нету!

Она скрылась в какой-то двери, и тут же за ней послышались звуки битья посуды. Из секретарской комнаты выбежал знакомый бухгалтеру заведующий первым сектором комиссии, но был в таком состоянии, что бухгалтера не узнал, и скрылся бесследно.

Потрясённый всем этим бухгалтер дошёл до секретарской комнаты, являвшейся преддверием кабинета председателя комиссии, и здесь окончательно поразился.

Из-за закрытой двери кабинета доносился грозный голос, несомненно принадлежащий Прохору Петровичу, председателю Комиссии. «Распекает, что ли, кого?» – подумал смятенный бухгалтер и, оглянувшись, увидел другое: в кожаном кресле, закинув голову на спинку, безудержно рыдая, с мокрым платком в руке, лежала, вытянув ноги почти до середины секретарской, личный секретарь Прохора Петровича, красавица Анна Ричардовна.

Весь подбородок Анны Ричардовны был вымазан губной помадой, а по персиковым щекам ползли с ресниц черные потоки раскисшей краски.

Увидев, что кто-то вошёл, Анна Ричардовна вскочила, кинулась к бухгалтеру, вцепилась в лацканы его пиджака, стала трясти бухгалтера и кричать:

– Слава богу! Нашёлся хоть один храбрый! Все разбежались, все предали! Идёмте, идёмте к нему, я не знаю, что делать! – И, продолжая рыдать, она потащила бухгалтера в кабинет.

Попав в кабинет, бухгалтер первым делом уронил портфель, и все мысли в его голове перевернулись кверху ногами. И надо сказать, было от чего.

За огромным письменным столом с массивной чернильницей сидел пустой костюм и не обмакнутым в чернила сухим пером водил по бумаге. Костюм был при галстуке, из кармашка костюма торчало самопишущее перо, но под воротником не было ни шеи, ни головы, равно как из манжет не выглядывали кисти рук. Костюм был погружён в работу и совершенно не замечал той кутерьмы, что царила кругом. Услыхав, что кто-то вошёл, костюм откинулся в кресле, и над воротником прозвучал хорошо знакомый бухгалтеру голос Прохора Петровича:

– В чём дело? Ведь на дверях же написано, что я не принимаю.

Красавица-секретарь взвизгнула и, ломая руки, вскричала:

– Вы видите? Видите?! Нету его! Нету! Верните его, верните!

– Я всегда, всегда останавливала его, когда он чертыхался! Вот и дочертыхался! – Тут красавица подбежала к письменному столу и музыкальным нежным голосом, немного гнусавя после плача, воскликнула: – Проша! Где вы?

– Кто вам тут «Проша»? – осведомился немедленно костюм, ещё больше заваливаясь в кресле.

– Не узнаёт! Меня не узнаёт! Вы понимаете? – зарыдала секретарь.

– Попрошу не рыдать в кабинете! – уже злясь, сказал вспыльчивый костюм в полоску и рукавом подтянул к себе свежую пачку бумаг, с явной целью поставить на них резолюции.

– Нет, не могу видеть этого, нет, не могу! – закричала Анна Ричардовна и выбежала в секретарскую, а за ней как пуля вылетел и бухгалтер.

– Вообразите, сижу, – рассказывала, трясясь от волнения, Анна Ричардовна, снова вцепившись в рукав бухгалтера, – и входит кот. Чёрный, здоровый, как бегемот. Я, конечно, кричу ему: «брысь!» Он – вон, а вместо него входит толстяк, тоже с какой-то кошачьей мордой, и говорит: «Это что же вы, гражданка, посетителям «брысь» кричите?» И прямо шасть к Прохору Петровичу. Я, конечно, за ним, кричу: «Вы с ума сошли?» А он, наглец, прямо к Прохору Петровичу и садится против него в кресло! Ну, тот… он – добрейшей души человек, но нервный. Вспылил! Не спорю. Нервозный человек, работает, как вол, – вспылил. «Вы чего, – говорит, – без доклада влезаете?» А тот нахал, вообразите, развалился в кресле и говорит, улыбаясь. «А я, – говорит, – с вами по дельцу пришёл потолковать». Прохор Петрович вспылил опять-таки: «Я занят!» А тот, подумайте только, отвечает: «Ничем вы не заняты…» А? Ну тут уж, конечно, терпение Прохора Петровича лопнуло, и он вскричал: «Да что же это такое? Вынести его вон, черти б меня взяли!» А тот, вообразите, улыбнулся и говорит: «Черти чтоб взяли? А что ж, это можно!» И трах, я не успела вскрикнуть, смотрю, нету этого с кошачьей мордой и си… сидит… костюм… Геее!.. – распялив совершенно потерявший всякие очертания рот, завыла Анна Ричардовна.

Подавившись рыданием, она перевела дух, но понесла что-то уж совсем несообразное:

– И пишет, пишет, пишет! С ума сойти! По телефону говорит! Костюм! Все разбежались, как