Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

нее нам приходилось только развивать дальше. Конечно, тогда эти пункты мы могли только намечать, только нащупывать. Особенно это заметно на заметке о хемницком съезде, где – независимо от общего всем нам тогда глубокого уважения к Каутскому – уже намечается критическое отношение к его роли «охранителя» старых традиций германской партии и к его сопротивлению «новым веяниям» революционной эпохи. Там же позиция Каутского названа позицией «центра», между тем статья написана почти за 2 года до войны.

Славянство и пролетариат[309]

На банкете белградской городской думы, устроенном по поводу софийского славянского съезда, граф Бобринский обещал завещать своим детям «священную обязанность разрешить сербский вопрос». Торжественность и возвышенность выбранной красноречивым графом формы не могла скрыть того обстоятельства, что за ней скрывалось сознание в бессилии русской контрреволюции разрешить не только сербский, но ни один из так называемых славянских вопросов.

Два года тому назад, опьяненная победами над революцией и – до глубины души – трепещущая ее, буржуазия и крепостническая реакция, одинаково, пытались укрепить себя и царизм в России возобновлением активной политики на Балканах. Гучков – во главе комиссии государственной обороны, Милюков – во главе «славянского» хора, поддерживающего Извольского, Струве – во главе застрельщиков идеи «Великой России», польские народовцы, ищущие решения вопросов о русско-польских отношениях в беседах с нововременцами, – все силы буржуазной нации были к услугам «миссии» царизма на Ближнем Востоке. И только «упрямые» Пуришкевичи да Меньшиков не уставали твердить, что для русской контрреволюции ползанье у ног Вильгельма представляет гораздо больше гарантий устойчивости, чем примеривание сокольских костюмов графом Бобринским и Маклаковым.

Подтверждение их правоты и прозорливости пришло с совершенно неожиданной стороны: со стороны турецкой армии.

Уступив Болгарии – независимость, а Австро-Венгрии – фактически находившиеся в ее обладании Боснию и Герцеговину, турецкая революция обнаружила на Черном море силу, способную в очень большой степени охладить мечты русских «славян» о Балканском полуострове.

В этом и кроется причина того, почему эта революция была встречена не только зубовным скрежетом русских профессионалов контрреволюции, но и весьма кислой миной «неославянского» либерализма.

Крушение Турции Абдула Гамида во внутреннем революционном кризисе было не нарушением того и иного параграфа Берлинского трактата, но покушением на самые его основы. Не мудрено, что противоречия сталкивающихся на Балканах интересов, до поры до времени прикрывавшиеся гладкостью стиля дипломатической переписки, должны были сказаться после этого по всей линии, и с быстротой – удивительной только для канцеляристов министров иностранных дел – перенести все вопросы на почву открытого сопоставления сил армейских корпусов. Но – на всех пунктах современной Европы – энергия этих сил лишь отражает энергию капиталистического развития данной страны.

В этом соревновании шансы российской контрреволюции были заранее сочтены, и именно этот факт принужден был сообщить балканским славянам эмиссар российской контрреволюции на Балканах, сказавши в уже цитированной речи: «недавно как будто пробил час, когда Россия должна была откликнуться на сербские дела, но вы знаете, что мы должны были молчать, и со скрежетом зубовным мы молчали».

Но царизм, «принуждаемый к молчанию» как раз в тот момент, когда следовало говорить, представляет мало интереса для тех групп славянской буржуазии различных государств и областей, для которых его политика на Балканах должна была стать орудием их борьбы с германским капиталом.

Через два года после петербургских совещаний и пражских торжеств Софийский съезд превратился поэтому в более или менее торжественные похороны «неославизма» – славизма, желающего опереться на контрреволюционную Россию. И когда представитель буржуазии наиболее развитой в индустриальном отношении славянской области, чем Крамарж, при виде крушения своих надежд на русскую контрреволюцию лишил ее представителей звания «славян», он не только мстил ей за неудачу своей антрепризы, но и констатировал выключение столыпинской России из системы сил, способных противостоять немецкому капиталу на Балканах.

Э т о г о крушения панславизма не могут уже скрыть ни «обещания» Бобринского, ни призывы «России» к борьбе с «германизмом», ни воспевания «великой роли» Софийского съезда «Голосом Москвы», но это крушение не обозначает еще ни прекращения разбойничьей игры России на Балканах, ни вообще освобождения балканских государств от роли постоянной приманки империалистических аппетитов «великих держав».

Разбитый на ряд отдельных государств, истощаемый кучей династий, ввергнутый корыстными интересами буржуазии государственно-разрозненных областей – здесь переплетающимися с династическими интересами – в сумятицу непреходящих национальных междоусобиц, не могущий в этой обстановке преодолеть своей социально-экономической отсталости, Балканский полуостров останется поприщем «панславянских» интриг царизма и биржевых сделок империалистского капитала до тех пор, покуда в федерации балканских государств он не найдет достаточных рамок развития собственных производительных сил.

Лозунг «федеративной республики на Балканах», провозглашенный балканской социал-демократической конференцией и выдвинутый болгарской социал-демократической партией на десятках собраний-протестов против Софийского съезда, отмечает путь борьбы пролетариата Балканского полуострова.

Поддержка этого лозунга российским пролетариатом станет для него способом разоблачения «панславизма» российской буржуазии.

Кадеты и народовцы, получив в ответ на свое пресмыкательство перед, во время и после Пражского съезда, перед, во время и после визитов в Англию новую парочку государственных переворотов – «Финляндский закон» и «закон о западном земстве», – потеряли ко времени Софийского съезда какую бы то ни было возможность без прямого ущерба для своих отношений со своими избирателями продолжать вкупе и влюбе с Бобринским и «Новым временем» выращивать дерево «панславизма».

Эти крысы поторопились покинуть гибнущий корабль покровительствуемого «Россией» и «Новым временем» панславизма в тот момент, когда он принял естественный для него вид откровенной демонстрации принципов русской контрреволюции на Балканах.

Но раскол среди русских и польских буржуазных «славянофилов» отнюдь не обозначает еще отказа отказавшихся от поездки в Софию кадетов и народовцев от эксплуатации тех самых элементов «славянской солидарности», которые пытается эксплуатировать и царизм.

Роль, сыгранная на «Грюнвальдских торжествах» кадетами и народовой демократией, свидетельствует об этом совершенно ясно, и попытка г. Родичева отгородиться от польских социал-патриотов, нашедших нужным вмешаться в этот праздник мелкобуржуазного национализма, при помощи лозунга «автономия Польши» не может заставить забыть, что та же кадетская партия, представителем которой явился в Кракове г. Родичев, еще в эпоху Пражского съезда толкала поляков на путь неославизма указанием на то, что иначе «правительство будет твердить о нелояльности поляков» («Речь», № 116, 1908 г.).

Эта «славянская» политика русского либерализма, который сегодня заседает на Пражском съезде, болтая о неославизме, а завтра принужден отказаться от участия на съезде Софийском, ибо «оказалось», что это либеральный «неославизм» целиком использован как «оружие для старых политических целей» русской реакции (см. «Речь», № 190, 1910 г.), политика, позволяющая ему сегодня апеллировать к государственной «лояльности» поляков, а завтра под