Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

class="p1">1912—1913 гг. ее воскресили. Воскресла экономическая и политическая борьба пролетариата, воскресли его лозунги, воскресла всеобщая стачка, воскресла и гегемония. Воскресла, как и все прочее в новой обстановке, на новой ступени развития и как и все остальное – воскресла в более резкой, более обостренной форме.

Мы видели, что гегемония пролетариата в общественном движении была фактом уже и в 1903 г. Но тогда гегемония пролетариата была фактом, несмотря на его слабую организованность и недостаточность его политического сознания. В 1913 г. факт руководящей роли пролетариата в общественном движении уже опирается на его возросшую организованность и сознание им своих задач. Гегемония пролетариата в общественном движении есть выражение независимости рабочего движения от либерализма и способности его оторвать от последнего и вести за собою крестьянскую массу. Увеличилась ли за эпоху 1907— 1912 гг. способность либерализма вести за собою демократию? Увеличилось ли доверие буржуазной демократии к либерализму? Нет. Аиберализм окончательно погряз в «парламентских» комбинациях с октябристами и окончательно запятнал себя своей лакейскою ролью во внутренней и внешней политике. Усилиями «веховцев» в теории и Милюковых на деле из него окончательно вытравлен тот душок свободо- и народолюбия, который до поры до времени маскировал его неприглядную сущность. Последние выборы показали, что все это учтено демократией. Пропасть между демократией и либерализмом выросла, и это принуждены констатировать даже писатели «Нашей зари», не умея сделать отсюда надлежащих выводов. Когда вслед за рабочей массой и крестьянская масса сдвинется с той мертвой точки, к которой приковало ее 3 июня, это станет еще яснее, чем теперь. В каком виде произойдет этот сдвиг, никто не возьмется сейчас определить. Но вступит ли она в движение организованной массой с ясными лозунгами, или вольется в него стихийным потоком, во всяком случае, своего руководителя она не будет уже искать в либерализме.

С другой стороны, уже одно то, что после длинной эпохи кладбищенского покоя первые призывы к пробуждению донеслись до нее в 1912—1913 гг. из среды рабочего класса, заставит буржуазную демократию обратить свое политическое внимание именно в эту сторону.

Пробуждение русской жизни в 1912 г. совершилось вновь под знаком рабочего движения. Реакционные газеты признают, что вот уже год, как «стачки стоят в центре русской жизни». Беспартийно-оппозиционная печать, забывшая на несколько лет о существовании рабочего класса, теперь признается, что все, что есть в текущей русской жизни политически-бодряще-го и подающего надежды, связано с рабочим классом и его движением. Так складывается обстановка, при которой история опять выдвигает пролетариат на роль гегемона движения.

Мы не можем здесь гадать, в каких именно формах произойдет ликвидация «обновленного строя». Потребуется ли для пробуждения крестьянства новый внешний толчок?[304]

Переживем ли мы еще одну правительственную «весну», как пролог знойного лета? В какой бы, однако, форме ни протек этот исторически-неизбежный процесс, теперь уже достаточно ясно видно, что роль пролетариата в этом процессе будет гораздо больше той, которую отвели ему либерализм и ликвидаторство.

Ликвидаторство указало уже загодя, что роль пролетариата ограничена тем, чтобы «вырывать от поднимающейся к власти буржуазии частичные уступки». Со своей стороны, либерализм не отказывался от частичных уступок пролетариату в обмен за его содействие либеральной «борьбе за конституцию».

Действительность ежедневно разрушает эту маниловщину.

Мы нигде не видели «поднимающейся к власти буржуазии», но всякий зато видит поднимающийся к гегемонии пролетариат. Никто не видит, чтобы от либеральной борьбы проистекала какая-нибудь «конституция», но всякий замечает, что действительная борьба протекает вне конституционных рамок. Либерально-ликвидаторская мысль уготовила для рабочего движения в «обновленном строе» узенькие рамки «частичных требований», «особых интересов» и цеховой борьбы. А история (т. е. классовые отношения) и при «обновленном строе» разбивает тонкую скорлупу, в которую хотели замкнуть рабочее движение, и указывает ему путь передового борца за полную демократизацию страны.

«Обновленный строй», «новые условия» и как бы там ни называли новую общественную обстановку после 1905 – 1907 гг. не «отменили» (отмененную на бумаге либералами и ликвидаторами) гегемонию пролетариата.

Эти условия лишь обострили задачу и дали новые средства для ее успешного решения.

Но, восстанавливая гегемонию пролетариата, движение 1912—1913 гг. разрушает еще одну типичную либерально-ликвидаторскую иллюзию. Мы уже видели, что эта мысль рисовала себе картину грядущей ликвидации «обновленного строя» как постепенный подъем к власти буржуазии, как результат ряда «конституционных» кризисов. При этом представлении вполне естественно, что именно либеральная буржуазия должна была стать «центром притяжения» для всех освободительных тенденций в русском обществе, а Гос. Дума центром преобразовательной борьбы. Схема эта, поскольку она разрабатывалась на страницах либеральных изданий, явно призвана была поддерживать самочувствие «парламентских» вождей нашей либеральной оппозиции. Но к этому же объективно сводилось все ее значение и тогда, когда она пропагандировалась со страниц якобы марксистских изданий.

Но так же как 1903 г. навсегда положил конец сказке об «увенчании здания» путем легальной борьбы земств с бюрократией, так и 1913 г. свел на нет всю теорию «конституционных кризисов» в пределах думских стен.

Крушение этой «теории» лежит в основе того «полевения» буржуазных партий, которое составляет злобу сегодняшнего газетного дня. Все «октябристское полевенье» заключается в стремлении напрячь наш думско-правительственный механизм в целях предупреждения внедумского напора. Но эту же задачу ставит перед собой и кадетизм. Платформа «полевевшей» кадетско-октябристской буржуазии есть только платформа борьбы за «мирный исход» начавшегося кризиса. Она продиктована политическим отчаянием и последней надеждой застраховать себя от «грядущих потрясений», а отнюдь не стремлением к радикальной реформе основ третьеиюньского режима.

Думский либерализм не только не оказался способным стать «центром притяжения» для пробуждающегося движения, он не сумел стать хотя бы его простым регистратором. Дума, на взгляд широкой даже обывательской массы, становилась тем «скучнее», чем ярче была за эти годы политическая жизнь вне Думы. Чем тусклее становилась при этом роль думского либерализма, тем резче выдвигалась роль с.-д. фракции. Но как раз рабочее представительство в Думе стоит вне каких-либо узкопарламентских комбинаций. Свою силу оно почерпает не в думских комбинациях, а вне Думы, и его роль – а она может быть очень велика в решительные моменты – связана не с «конституционным кризисом», а с кризисом, разыгрывающимся вне Думы.

Конечно, Дума перестанет быть «скучной», как только начнут бушевать волны вне думского движения. Было бы громадной ошибкой обманывать себя на этот счет. Дворянское и крупнокапиталистическое представительство в Думе еще сыграет свою роль. Попытается использовать свое положение в Думе и либеральная буржуазия, когда откроется вновь поприще для «честных маклеров»… Но центром движения Думе не бывать…

Мы перебрали различные элементы грядущего кризиса, поскольку они проявились в движении 1912—1913 гг. Мы увидели воскресшую всеобщую