Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

Причина крушения либеральной и ликвидаторской мысли, конечно, не в отдельных ошибках ее представителей, а в ее полном несоответствии действительному ходу развития общественных отношений в России после 1905 —1907 гг. И та и другая хотели прежде всего быть «реалистичной». Но, как часто в политике, их «реализм» был только поверхностью, и, как всегда, подобный «реализм» сыграл с ними свою обычную лукавую шутку: оставил их вне реальной жизни, оставил «реалистов» без реальной опоры.

Ошибка либерализма и ликвидаторства заключается в том, что, приняв новые, усложненные формы борьбы, они не заметили за этим «новым» старых целей, задач и противоречий, отвели их, отвергли их.

Поэтому-то 1912—1913 гг., воскресившие старые вопросы, старые лозунги и старые отношения, у одних вызывали страх («Вальпургиева ночь!..»), у других негодование («азарт», «махание кулаками», «синдикализм»!), у тех и у других впечатление нежданно разразившейся стихийной грозы, пришедшей вопреки успокоительным предсказаниям всех профессоров политической метеорологии.

1903 г. для всякого внимательного наблюдателя русской жизни предуказал, в какие формы выльется ликвидация старого режима. Руководящая роль пролетариата, роль его как гегемона в этом процессе и в связи с этим – всеобщая стачка, как специфическое орудие пролетариата, выступили уже с достаточной наглядностью в движении этого года. Но вместе с этим для движения 1903 г. была характерна и минимальная степень организованности и слабость сознательно-политического элемента в движении.

В 1903 г. пролетариат выступил как руководитель грядущего движения и блестяще демонстрировал свое новое оружие борьбы, несмотря на нехватки в области организации и политического сознания. В преддверии южного движения 1903 г. стояли фигуры Зубатова и Шаевича… Историки и свидетели тогдашних дней неоднократно рассказывали, насколько сильно было предубеждение против «политики» в широких кругах впервые втянутой в движение массы и как осторожно надо было подходить к ним с соответствующими лозунгами. Противоречиво было и отношение к движению либерально-обывательских кругов. Если рабочий характер движения отчасти отпугивал их и задевал их интересы, то, с другой стороны, в этом же движении российский оппозиционно-настроенный обыватель впервые видел перед собой реальную силу, противопоставленную ненавистному режиму. Приток демократической интеллигенции в рабочей партии никогда не был так силен, как после южных стачек, и это несмотря на то, что на верхах либеральной идеологии к тому времени уже очень далеко зашел процесс «критики» марксизма и социал-демократии.

Ничто так не свидетельствует об обострении борьбы в России, происшедшем за истекающее десятилетие, как сопоставление с этой картиной характерных черт движения 1913 г.

Прежде всего в нынешнем движении нет ни одной хотя бы самой маленькой нити из тех, что, как-никак, связывали движение 1903 г. в его исходном пункте с правительственным механизмом.

Фигуры Зубатовых и Шаевичей, пытавшихся приручить рабочее движение, сменены гг. Трещенко и Макаровым. Это, конечно, только один из симптомов в громадном размере выросшего политического сознания русского рабочего. Всем известна громадная роль политических мотивов в движении 1912—1913 гг. «Обновленный строй», признанный именно притушить эти мотивы в русском рабочем движении, не только не достиг этого, но, наоборот, в десятки раз обострил политическую чуткость пролетариата.

Движение в 1912 г. начинается не с начала, не с той картины, которую дает 1903 г., а с того пункта, где оно оборвалось в 1905 г.: с переплетения экономических и политических мотивов, причем именно последние играют доминирующую роль во всех выступлениях более широкого масштаба. В 1903 г. движение шло к политике, в 1913 г. оно начинает с политики.

В обстановке «обновленного строя» оно воскрешает как раз то соединение экономических и политических мотивов, которое было навсегда осуждено либеральной и ликвидаторской мыслью. А осуждено-то оно было как раз за то, что оно будто бы более не соответствует новой обстановке. Либерально-ликвидаторская мысль как раз просмотрела, что новая обстановка не только не притупляет остроты борьбы (соединение экономических и политических мотивов есть именно свидетельство этой остроты), но, наоборот, в сотни раз ее увеличивает.

Но движение 1913 г. в сравнении с движением 1903 г. характеризуется не только громадной ролью в нем политических мотивов, а и во много раз более сложными отношениями внутри самого рабочего класса. Не только то, что рабочий класс пережил в 1905 —1907 гг., но и то, что он видел и видит вокруг себя в «обновленном строе», укрепляет его организованность и разнообразит его способы действий. Выборы в Думу, выступление там рабочих депутатов, обсуждение рабочих законов, участие в общественных съездах, некоторая практика профессиональной работы, наконец, рабочая печать – все это мало-помалу преобразует рабочий класс из стихийно взволнованной массы в солидарный и решительно выступающий организм. Говорить о «стихийности» (в дурном смысле – бессознательности и неустойчивости) пролетарских движений – особенно в наиболее крупных центрах (как это любят либералы и ликвидаторы) – становится все труднее и труднее. И опять-таки это столь часто повторявшееся за последнее время обвинение лишь показывает, до чего спутаны представления у господ обвинителей. Либерализму всегда казалось, что участие пролетариата в «легальных формах» общественной жизни (выборы, думская работа, профес. союзы и т. д.) должно привести к уничтожению в нем былых «иллюзий». 1903 г. показал, что, великолепно используя эти «легальные формы», сама пролетарская масса не только не растеряла свои «иллюзии», но, наоборот, заставила эту «легальность» служить этим «иллюзиям». «Иллюзии» на «легальность» обменяла не пролетарская масса, а лишь некоторая часть интеллигенции.

Вопреки мечтам либерализма усложнившаяся обстановка рабочего движения не только не искоренила того, что либеральная ликвидаторская мысль называет «иллюзиями» и «стихийностью», а лишь вооружила «стихию» новыми методами борьбы. Сборы на рабочую печать и солидарность, проявленная в стачечной борьбе, чтобы указать только то, что бросается в глаза даже постороннему наблюдателю, больше всего свидетельствуют, как сильно отличается пролетарская «стихия» 1903 г. от пролетарской «стихии» 1913 г. И в этой области, в области внутренней организованности движения, «новая обстановка» только обострила борьбу, дав возможность рабочему классу выковать на службу своим старым целям новое оружие.

Если, таким образом, рабочее движение в «обновленном строе» не оправдало ни надежд насчет смягчения борьбы, ни предположений ликвидаторов о том, что оно пойдет по пути конституционного реформизма, то самый сильный удар оно нанесло и тем и другим тем, что воскресило к новой жизни идею гегемонии. Роль этой идеи, которую сам А. Потресов должен был признать «исконной идеей» «русского марксизма», в предреволюционные и революционные годы известна. Известны и торжественные похороны, устроенные этой идее тем же Потресовым в сотрудничестве с Мартыновым, Аном, Аевицким и многими другими. Идея была похоронена, можно сказать, при целом залпе рукоплесканий со стороны наших либералов, как отжившее старье, непригодное в «обновленном строе».