Смутное время - Николай Иванович Костомаров

королевича Владислава, а сам как может скорее изволит идти к столице нашей; тогда мы свергнем и казним ненавистного Шуйского, тогда и Смоленск, под которым тратите столько сил, и все города по примеру Москвы покорятся».

Сенаторы, назначенные для совещания, отвечали московским послам любезностями. У короля с сенаторами происходил после того совет, и тут сенаторы стали говорить с недоверчивостью. «Ничего не может быть славнее, как призвать к этому великому назначению царственного отрока Владислава, надежду христианства; но только не надобно забывать, с каким народом имеем дело: у этого народа такие же суровые нравы, как сурово небо их земли; он негостеприимен, ненавидит иноземцев, вероломен, коварен; с ним надобно водиться с большою осторожностью. Надобно изведать, что у них на уме. Может быть, они только хотят избавиться от Шуйского и поневоле к вам обращаются. Царством этим легко овладеть, да удержать его будет много труда, Но все же не следует пренебрегать случаем, так как небо дает вам в руки это государство; надобно ласкать их, когда они теперь расположены лучше отдаться чужим государям, нежели своим, и когда нет в виду у них претендента, которому бы они приносили законное повиновение». Вообще, однако, сенаторы порешили на том, что такого важного дела окончательно решить нельзя без согласия всех чинов Польского королевства и не узнавши действительного расположения москвитян, а потому и невозможно постановить что-нибудь прочное. После этих разговоров дали ответ московским послам в таком смысле:

«Его величество король, будучи сильно оскорблен Шуйским, вошел в землю Московскую не ради мщения, а чтоб успокоить ее и прекратить кровопролитие. Но так как все чины Московского государства желают избрать государем королевича Владислава, то, если такова воля Божия, король не отказывает дать вам своего сына на престол московский, но тогда, когда весь народ московский пожелает этого, все успокоится и разойдутся тучи, висящие над Московским государством, – только тогда король согласится исполнить желание всего московского народа. Его величество ожидает, чтоб все поляки, которые держатся еще обманщика, соединились с королевскими войсками, тогда (если Бог дозволит) первым старанием короля будет идти к Москве и даровать ей спокойствие»[814].

После того между московскими послами и польскими сенаторами происходило несколько совещаний, которые на первых порах привели к недоразумениям. Московские послы предложили 18 пунктов предварительных условий, на которых они отдают Московское государство в волю короля. Важнейшим пунктом столкновения было требование русских, чтоб будущий их царь Владислав отрекся от римской веры, принял православную веру греческого закона и венчался от московского патриарха и чтобы не дозволялось впускать католиков и лютеран в русские церкви. Поляки согласились на венчание от патриарха, но спорили сильно за прочее. Две недели прошло в этих спорах. Наконец сенаторы от имени короля дали такой ответ:

«Король не противится, чтоб не пускать иноверцев в русские церкви, но желает, чтоб для поляков и литвинов, когда они будут жить в Москве, построен был по крайней мере хотя один костел, и русский, если захочет войти туда, обязан вести себя прилично. Что же касается до обращения сына в греческую веру, то король ни сына своего, ни кого другого не станет насильно удерживать в римской вере или обращать в нее: к вере следует склонять убеждениями, а не насилием».

Тогда составлен был договор из восемнадцати пунктов, которые послужили на будущее время основанием при избрании Владислава всею землею Московскою. Однако тогда были поставлены некоторые правила, не вошедшие в последующий договор, а именно: чтобы учители римской и лютерской веры «не учинили разорвания в церкви». Таким образом, видно, что московских людей смущал уже пример церковной унии в польских владениях; они хотели избавить себя от иезуитских козней. Дозволялось входить в русскую церковь католикам, но не в шапках, не сидеть в церкви во время богослужения, не водить с собою собак и вообще вести себя без высокомерия, со смирением; следовало сохранить денежные оброки, поместья и вотчины служилым людям, дозволять из Московского государства ездить учиться в христианские края, исключая бусурманских, также русским купцам ездить для торговли, как и польским позволять торговать в России. В этом видно, что Салтыков, без сомнения, главный заправщик этого договора, был один из советников первого Димитрия и так же, как он, хотел введения западной цивилизации в Россию. Бояре обеспечивали за собою власть над холопами. Постановлено было правило, впоследствии выброшенное, что государь не будет давать вольности холопам боярским[815].

Окончательное признание Владислава отложено до будущего времени, и послы, обнадеженные и обласканные, пировали у Сигизмунда, пировали с панами и были пленены любезностью, с какой обращались с ними поляки. Как бы в подтверждение слов их, что москвитяне желают Владислава, явились воеводы из Ржевы-Володимеровой и Зубцова, били челом и отдавали управляемую ими землю Сигизмунду. Но Смоленск не думал им последовать. Салтыков напрасно заохочивал Шеина к сдаче и представлял, что через это успокоится вся земля Московская, что ей всего лучше быть в союзе с Польшею. Шеин, с совета архиепископа Сергия, не хотел слушать предложений и толковать об них[816].

Послы собирались возвращаться, как депутаты от войска, которые не получили удовлетворения от короля, обратились к ним с притязаниями, ссылались на то, что москвитяне в Тушине обещались делиться нераздельно с поляками, и теперь настаивали, чтоб они взяли на себя посредство и не отделяли своего дела от их дела. Король приказал призвать посланцев от своего войска и в присутствии своем дать ответ решительный. Канцлер вручил им этот ответ на письме, где объяснено было, что король не берет на себя того, чего он взять не может по правам польским без согласия чинов Речи Посполитой, то есть налагать налогов и распоряжаться королевскими имениями; но король обещал им вознаграждение после того, как овладеет Московским государством, и определял Северскую и Рязанскую земли на сбор из тамошних доходов жалованья войску; сверх того он обещал им на поправку особую донативу, т. е. в подарок известную сумму. Что касается до Марины, то ей, как жене бывшего на престоле Димитрия, король изъявлял готовность сохранить, сообразно справедливости, часть Московского государства, уступленную боярами, и обещал говорить об этом при договоре с московским народом, хотя замечено было, что поступки Марины не приносят пользы ни королю, ни Речи Посполитой; о тогдашнем Димитрии сказано было, что этот человек, постыдно убежавши от рыцарства, без всякой причины бросался на людей его королевского величества, и королю известно, что он на них самих зломыслит; но если он не будет вперед мешать делу короля и Речи Посполитой и не станет