Смутное время - Николай Иванович Костомаров

и дворяне были против него; он боялся, что его не сегодня завтра свяжут. Он решился бежать. Говорят, что он пришел к своей жене и сказал: «Либо мне, либо Рожинскому приходится пропасть! Он оскорбляет меня! Я недостоин буду видеть твоих очей, если не отомщу ему. Он заодно с королем своим, у них против меня злой умысел. Оставайся здесь ты, а я убегу»[805]. По другому известию[806], Димитрий утаил от Марины свой замысел. Как бы то ни было, он переоделся в крестьянское платье и вечером убежал из табора. С ним ушел шут его Кошелев. Он убежал в Калугу, куда уже прежде отослали его бояре свои семьи[807], и первым его делом было написать грамоту и разослать по городам, чтобы московские люди ловили и убивали поляков, а их имущества свозили в Калугу. В таборе несколько времени не знали, куда девался царик, и думали, что он убит[808]. Такая весть распространилась и в войске Скопина, и предводитель московского войска писал в своей грамоте за верное, что Тушинского вора убили польские и литовские люди.

В ту же ночь после бегства вора произошел страшнейший беспорядок в таборе. Пестрое войско, собранное во имя призрачного царя, узнавши, что его нет, металось во все стороны. Толпы напали на Рожинского, кричали: «Где царь? Куда ты его девал? Это ты его спровадил!» Рожинский уверял и клялся, что он невинен, не знает, куда убежал царик; но в то же время удачно действовал на подчиненных присутствием духа и уменьем сохранять повелительный тон. Московские люди не только не пожалели о воре, но пошли процессиею к ставке комиссаров: впереди шел Филарет. Они возвестили, что радуются и благодарят Бога за то, что избавил их от вора. Комиссары им сказали: «До сих пор мы явно не смели объявить вам наше к вам посольство, бояре, а теперь вручаем вам грамоту его милости короля и сами готовы положить за вас жизнь свою». Тут они вручили им королевское письмо. Утром волнение в таборе усилилось. Поляки побежали к ставке комиссаров. «Это вы его прогнали, – кричали они. – Изрубить гетмана! Перебить комиссаров!»

Те ротмистры, которые хотели укротить волнение, не могли ничего сделать; но так как бунтовавшие не верили в Димитрия, не были привязаны к нему, а всполошились оттого, что у них отняли знамя, под которым они все надеялись не потерять того, что заслужили, и получить золотые горы, то в конце концов они воспользовались тем, чем можно было: напали на царские избы, перетрясли все в них и захватили из них то, что было подороже: серебро, золото, что было там в сосудах и в деньгах, – все это вмиг разошлось по рукам. К вечеру волнение улеглось.

Но на другой или третий день какой-то Казимирский распространял по обозу весть, будто Димитрий прислал письмо к тушинцам. Табор взволновался снова. Несколько дней, говорят комиссары в своем донесении[809], табор похож был на толпу бешеных или сумасшедших. Весть оказалась ложною, и Рожинский приказал повестить, что вперед кто будет распространять такие вещи, тот подвергнется наказанию. Волнение утишили более всего московские люди, гласно заявлявшие расположение к Сигизмунду. Они оказывали готовность не признавать отнюдь ни вора, ни Шуйского? и пригласить на Московское государство царем сына Сигизмундова, Владислава. Приверженцы вора, как поляки, так и русские, злобились на московских знатных людей, изъявивших это желание. Но поляки, видя, что их царика нет более налицо, а русские склоняются к польскому королю, поставлены были в такое положение, что невольно должны были согласиться с комиссарами. Невозможно было им, подданным короля, идти против него и держаться того, кто назывался московским царем, когда те, которые считались законными подданными этого царя, отверглись от него и обратились к польскому королю. Комиссары обещали им жалованье и побуждали послать депутацию к королю, ободряя надеждами, что посольство их будет успешно. И они наконец, собравшись в коло, положили отправить депутатов к королю, с тем, однако, чтобы выторговать у него побольше для себя выгод. Но в то же время Януш Тышкевич поехал в Калугу к вору с посольством от рыцарства.

Московские люди заодно с поляками отправили из своей среды посольство к Сигизмунду.

Комиссары окончили свое дело. Собравшись ехать к королю, Стадницкий написал к Марине письмо. Он называл ее не царицею, даже не великою княгинею, а воеводянкою сандомирскою, и уговаривал оставить честолюбивые намерения. Марина отвечала ему: «Доброжелательство вашей милости для меня приятно, как от лица, связанного со мною родством. Я имею надежду, что Бог – мститель неправдам, охранитель невинности; он не дозволит моему врагу Шуйскому пользоваться плодами измены и злодеяний своих. Ваша милость должны помнить, что кого Бог раз осиял блеском царственного величия, тот не потеряет этого блеска никогда, так – как солнце не потеряет своего блеска от того, что иногда закроет его скоропроходящее облако». Она подписалась «царицею московскою». Вместе с тем она написала письмо к королю, подписанное числом 15 января. В этом письме Марина извещала, что, узнавши о вступлении Сигизмунда, желает успеха его намерениям. Она говорила, что находилась до сих пор в заключении, которое мешало ей обратиться к королю. Марина выражалась так: «Если чем-нибудь на свете играла судьба, то, конечно, мною: из шляхетского звания она вознесла меня на высоту московского престола для того, чтоб бросить в ужасное заключение: только что лишь проглянула обманчивая свобода, как судьба ввергнула меня в неволю, по-видимому, лучшую, но в самом деле еще злополучнейшую, так что я не могу жить сообразно моему сану. Все отняла у меня судьба: остались только справедливость и право на московский престол, обеспеченное коронациею, утвержденное признанием в звании царицы и укрепленное двойною присягою всех сословий Московского государства. Я уверена, что ваше величество по мудрости своей вознаградите с королевскою щедростью и меня, и фамилию мою, которая достигала этой цели с потерею права и с большими издержками»[810]. Марина подписалась «московскою царицею».

Партия, склонная к переходу на сторону короля, опять составила коло и приговорила послать к нему депутацию, которая должна была представить ему на письме пункты. Выбрали для этого восемь депутатов[811]. Послы от московских людей, находившихся в лагере, были: Михайло Глебович Салтыков и сын его Иван, князь Василий Рубец-Мосальский, Юрий Хворостинин, князь Федор Мещерский, дьяк Иван Грамотин и другие дворяне и дьяки, числом 42[812].

Прибытие московских послов было истинным праздником для национального польского самолюбия. Поляки радовались и думали, что завоевание Московии совершено