Смутное время - Николай Иванович Костомаров

более в лагере ни царика, ни жены его, нужно было или приставать к Сигизмунду, или убегать из-под Москвы. Негодование против Рожинского возрастало более и более с каждым днем. Буйные толпы жолнеров сходились и кричали: «Негодяй Рожинский! Ты своим высокомерием прогнал Димитрия, и бедная супруга его от тебя убегать должна была! Где наши выгоды? Под чье предводительство дойдем теперь? Где верность твоя, Рожинский? Зачем через тебя мы теряем наше жалованье и награды? Нет, ты нам более не гетман, Рожинский! Ты беглец, негодный изменник! Отдай нам царя нашего, и если ты задумал выдать его неприятельскому мечу, то знай, что сам прежде ляжешь под мечом!»[824]

Рожинский убеждал их иметь терпение, по крайней мере до тех пор, пока возвратятся отправленные к королю послы, а между тем писал к королю: «Войско волнуется; если на положенный срок оно не получит удовлетворения, то трудно будет удержать его от дальнейших беспорядков».

Московские люди, оставшиеся в лагере вместе с Филаретом, которого все-таки продолжали величать патриархом, также роптали, что не имеют никаких сведений о расположении короля, и жаловались, что запорожские казаки, подданные Сигизмунда, бесчинствуют в Зубцовском уезде, несмотря на то что этот уезд весь передался Сигизмунду[825].

Наконец прибыли послы в лагерь и прочитали ответ короля, из которого увидали, что там – одни обещания. Многие тогда же оказали недоверие и волновались сильнее. Требовали немедленно денег. Рожинский скорее отправил к королю Коморовского и Оболковского. «Войско, – доносил он, – готово идти к Димитрию снова, уже и посланцев к нему назначает; если жалованье ему не будет как можно скорее заплачено, то оно уйдет. Если воевода брацлавский приедет без денег – его выгонят; а когда он окажет сопротивление, то и оружие на него поднимут». Млоцкий доносил, что Димитрий из Калуги обещает им жалованье, говорил, что у него есть 80 000 злотых; войско пойдет за ним, и тогда королю станет большая помеха. Присылка ста тысяч злотых действительно могла бы водворить порядок. Денег не дождались. Сам воевода брацлавский интриговал и медлил с умыслом; ему не хотелось оставлять Смоленска. Волнение дошло до высшей степени 10 марта (20 нов. ст.). Составилось коло. Собрались на него с тем, чтобы порешить, что делать. Место собрания выбрано было недалеко от ставки Рожинского. Те, которые сошлись действительно с целью совещания, пришли пешком с одними саблями. Но были такие, которые замыслили дурное: те явились на лошадях, с ружьями, в доспехах. Их было человек сто. Они стали поодаль. В коле стали разбирать такой вопрос: что делать им – идти ли за Димитрием или слушаться короля?

– Нужно снова поднять Димитрия, – говорили одни. – Если мы будем держаться Димитрия, то принесем против своей воли королю пользу, а нас за то благодарить не станут; Москва ненавидит Димитрия и тем более будет расположена отдаться королю.

– Будем вести переговоры с Шуйским! – откликнулись иные.

– Шуйский не такой себе простачок, чтобы стал у вас мир покупать, когда с королем ведет войну без нас! – отвечали им.

– Отойдем за Волгу, – говорили некоторые, – мы откроем бок королевский: пусть его стеснит неприятель!

На это возразили:

– И этим способом мы будем против воли приносить пользу королю, и король нам за то не будет обязан; Москва, увидя нас в земле своей, должна будет разделить свои силы.

– Пойдем, когда так, в Польшу! – крикнули иные.

– Нечего нам требовать от Польши! – возразили им. – Хоть бы мы и разъехались, король не оставит войны; мы же не обойдемся без службы: так много потерявши заслуженного, должны будем служить за новое жалованье.

Тут те, что сидели на лошадях, дали сигнал к смятению. Коноводом у них был тогда Тышкевич, лютый недруг Рожинского. Пристали к ним сторонники Димитрия. Обнажили оружие, разогнали коло, кричали, чтоб шли в другое коло, кто не хочет изменять Димитрию. Добрались до Рожинского и стали стрелять в него из ружей. Его сторонники успели увести его в шатер и дали несколько обратных выстрелов.

Прогнавши Рожинского, недовольные кричали: «Честные люди, за нами! За нами!»

К ним пристала толпа: собрались за табором. Тут сперва большинство решило за поход в Калугу к Димитрию; противники упорствовали. Тогда благоразумная партия возвысила такой голос: «Если мы станем отсюда расходиться, то неприятель услышит о нашем намерении и нападет на нас, и одолеет нас. Лучше мы будем здесь пока в согласии, подождем, пока услышим от короля какие-нибудь условия. По крайней мере, если уходить, то станем за несколько миль от обоза, и оттуда пускай себе идет, кто куда хочет!»

На том порешили, и все дали друг другу в коле шляхетное слово не убегать из обоза[826].

Когда в тушинском обозе все разлагалось, Сапега в Дмитрове с Мариною выдержал напор Скопинова войска. Из-под Троицы Скопин отправил отряд под начальством князя Ив. Сем. Куракина; с ним были иноземцы, посланные Делагарди. Было их тысяч до четырех. Сапега сначала дал бой за городом. Оказалось, что Сапеге нельзя было противостать такому неприятелю. Поляки на конях и в тяжелых вооружениях не могли ловко поворачиваться, тогда как русские и шведы (уроженцы северных стран) быстро бегали по снегам и льдам на деревянных лыжах, загнутых внутрь, легких, длиною в пять, а шириною в один фут. Русские и шведы сразу побили многих сапежинцев. Сапега должен был запереться в городе. Всего войска с ним было тысяча пятьсот человек. Значительная часть его отряда разбрелась за Волгу. У него недоставало съестных и боевых запасов. Он отправил гонца к Рожинскому просить скорее подмоги. Но то было время сильной разладицы в обозе, и Рожинский, втайне недоброжелатель Сапеги, не слишком усердно принялся помогать своему сопернику. Мархоцкий рассказывает, что насилу упросили его послать двое саней с боевыми запасами; насилу нашлось двадцать человек, которые согласились везти их. В зимнюю ночь, пользуясь темнотою, они пробились в Дмитров, обманувши русских, которым показалось, что идет большая сила. Потом московские люди начали сильный приступ к Дмитрову, так что осажденные стали терять дух; тогда Марина взошла на стены в виду неприятеля и кричала воинам: «Смотрите и стыдитесь! Я женщина, а не теряю мужества!» Но московское войско не могло долго теснить Сапегу: у него самого не было под Дмитровом запасов. Сперва стали уходить под Троицу шведы, а потом и русские. Оставили под Дмитровом одних лыжников.

Марина решилась ехать в Калугу к своему Димитрию. Сначала Сапега ее удерживал советами. «Не безопаснее ли вам, – говорил он, – воротиться в Польшу, к отцу и матери, а то вы попадете в руки Скопина и Делагарди». –