Смутное время - Николай Иванович Костомаров

остроге, недалеко от монастыря. У де ля Билля, по известию шведского историка, было до пятисот[850], а по известию поляка[851] – до девятисот человек, у Валуева же до двух тысяч. Монастырь защищала каменная ограда, да сверх того он был окружен внешним деревянным острогом. Русские и французы ночью притащили большую медную пушку к воротам деревянного острога, разбили их и ворвались в острог[852].

Поляки увидели себя запертыми со всех сторон в каменной ограде монастыря. Задние ворота, куда еще, казалось, можно было до поры до времени уйти, были завалены. Поляки делали вылазки, успели зажечь острожные стены, которые теперь, находясь в руках неприятеля, были им вредны, но это не помогало делу; русские и французы могли заморить их голодом. В таких стесненных обстоятельствах поляки попытались сойтись с французами и отвлечь их от московских людей. Де ля Билль предложил размен пленных. Пользуясь этим, поляки написали де ля Биллю письмо и приглашали его – вместо того чтобы драться с ними, вступить в службу к польскому королю, у которого довольно всяких иноземцев на службе. «Не верьте Москве, – писали поляки, – у них такой обычай, что кого из иноземцев заманят к себе на службу, тех по окончании войны приневолят жить в земле своей; оттого в Московском государстве много всякого народа; они к себе после замирения с королем Стефаном пригласили три тысячи наших против татар, а потом и не выпустили их из своей земли». С таким посланием отправлен к французам монах, который думал именем католической веры склонить французов. Ответ принес им француз Жак Беренжье с двумя товарищами; французы просили поляков уволить их от таких предложений и изъявили желание толковать об одних пленниках. «Вы, французы (говорили поляки посланцам), люди одной с нами веры, и где в чужих землях наши братья поляки с вашими людьми встречались, всегда обращались по-приятельски между собою. Праведнее было бы вам заодно с нами воевать против Москвы». – «Мы люди военные, ищем славы (отвечали французы), а что бы это была за слава нам, если бы мы стали воевать против московского народа, грубого, вместе с вами, народом самым доблестным, которому подобного нет в Подсолнечной? А вот бы нам была слава, когда бы мы с этим народом да ваш народ завоевали!» Казаки, бывшие вместе с поляками в осаде, услыхали об этих переговорах с французами и заволновались. «Это паны поляки, – кричали они, – себе хотят выговорить свободный выход, а нас оставить на убой!» Поляки должны были прекратить сношения с неприятелем. Еще несколько дней продержались они и послали гонца к Зборовскому просить помощи; но этому гонцу, вероятно, не удалось добраться до Зборовского. Недостаток съестного одолевал их. Прорваться было трудно. Валуев стоял на левой, французы на правой стороне у монастыря; между ними и своею ставкою Валуев наскоро состроил острог, где засело более тысячи человек. Казаки прежде поляков потеряли терпение, в день Вознесения отвалили колоды от задних ворот и отворили их. Тогда полякам ничего не оставалось, как уходить. На их счастье, осаждавшие не обратили было на них большого внимания: их путь лежал между острожком и французами. Но двое изменников – один из них назывался Забржицкий – побежали к Валуеву и дали знать, что поляки намерены уходить; Валуев немедленно отправил в засаду до пятисот пеших человек к плотине на болотистой реке Ламе, через которую надобно было беглецам переходить. Поляки стали выходить на закате солнца. Московские люди их нарочно пропустили, а когда уже смерклось, с криком ударили на их заднюю сторожу. Поляки остановились, готовые принять бой, – московские люди отступили. Поляки пошли далее; опять на них ударили и опять отступили, когда поляки хотели обороняться. Утром дошли поляки до реки Ламы, а тут выскочили на них засады спереди и сзади, ударили на них всеми силами и поразили их так, что, по известию Мархоцкого, бывшего тогда в деле, из полуторы тысяч едва в живых осталось и успело убежать триста человек; знамена, орудия, все возы достались победителям. «Если бы не донские казаки, – говорит Мархоцкий, – которые проводили поляков и везде по дороге перед крестьянами называли себя людьми Шуйского, то ни один бы не спасся, и трудно было бы узнать, что сталось с нашим войском». Тогда московские люди отгромили и своих земляков, которые держались прежде вора, а потом пристали к полякам; на челе их был ростовский митрополит Филарет, его отвезли в Москву[853]. Беглецы достигли смоленского стана. Валуев шел по следам их и остановился под Царевым-Займищем, там он окопался и состроил острожек. Горн с двумя тысячами англичан и французов соединился с четырьмя тысячами московского войска под начальством князя Барятинского. Они пошли на Белую, где заперся Александр Гонсевский. По дороге к Белой крестьяне охотно подвозили продовольствие войску и не боялись иноземцев, как на севере, а из Белой русские уведомили тайно своих начальных людей, что жители города зажгут стены во время приступа, чтобы пособить землякам. Но перебежчики из французского отряда сообщили Гонсевскому об умысле жителей Белой, Гонсевский взял под стражу подозрительных людей и этим предупредил злой против него умысел. Горн и Барятинский подошли к Белой 26 мая; поляки вышли из города, побились с ними и опять ушли в город. Горн предлагал Гонсевскому выступить в открытый бой, а Гонсевский уговаривал Горна отступиться от Шуйского и перейти на службу к польскому королю. Горн отвечал, что он служит шведскому королю, своему государю. Переговоры эти прервались, когда разнесся слух, что на выручку Гонсевскому идет от Смоленска польское войско. Горн отступил к Зубцову[854].

IX. Битва под Царевым-Займищем. – Битва под Клушином. – Поражение московского войска. – Сдача Царева-Займища и Можайска

Давно уже в стане Сигизмунда шли толки о том, чтобы отправить отряд, присоединить к нему бывшее тушинское войско и идти на Шуйского. Это дело возлагал Сигизмунд на брацлавского воеводу Яна Потоцкого. Но этот пан хоть не отказывался от поручения, зато медлил и собирался долго. Он хотел избежать трудной обязанности умиротворить окончательно буйное тушинское войско. Это было слишком нелегко. Сигизмунд, продолжая ограничиваться обещаниями, не имел возможности хотя вполовину сдержать их и выплатить войску деньги, которых оно ожидало и вправе было ожидать. Кроме того, Потоцкий был соперником Жолкевского: ему было досадно, что без него возьмут Смоленск. Овладеть сильной крепостью считалось великим подвигом; он полагал, что это было возможно, и, напротив, мало верил в успех под Москвой, особенно когда надежды на склонение тушинского войска было