Смутное время - Николай Иванович Костомаров

и написал Горну, ставшему под Зубцовым, чтоб он скорее сходился с ним. У Горна тогда смятение было хуже, чем у Делагарди. Двое ротмистров, Николай Пинарт и Кольвиль, были заводчиками смут. По их подущению убежало восемьдесят англичан в неприятельский стан; на другой день Горн казнил возмутителей и тем только остановил на время измену. По требованию Делагарди он повел свой отряд к Можайску и сошелся с Делагарди у деревни Масловой, верстах в двадцати пяти от Можайска. После этого соединения 21 июня прислано было из Москвы тканей и мехов для уплаты наемному войску, но когда дошло до раздачи, то поднялись недоразумения: Делагарди не хотел платить, как требовали начальники отрядов, по первоначальной росписи, потому что многие были убиты, другие выбыли, а считал справедливым разделить присланное жалованье по числу наличных. По этому поводу нужно было несколько дней, чтобы делать счет наличному войску, а тут прибежали гонцы от Валуева, и Димитрий Шуйский умолял поскорее идти на выручку осажденным в Царевом-Займище. Успели раздать жалованье только новоприбывшим, остальных Делагарди понуждал идти на дело и обещал их удовлетворить после. С досадою и ропотом услышали воины эти слова своего военачальника. Конница кинкгольмская забунтовала было и поджигала других к неповиновению, но Делагарди схватил и предал войсковой казни зачинщика смуты: остальные покорились. Однако все были очень недовольны и шли вовсе без желания жертвовать жизнью за Московское государство, которое им худо платит за труды.

Димитрий Шуйский держал у себя военный совет; с ним были князья Андрей Голицын, Яков Барятинский, Данило Мышецкий, Василий Бутурлин. Они рассудили, что следует обойти неприятельский обоз и ударить на него сбоку. С этою целью они двинули войско на деревню Клушино.

Гетман Жолкевский тотчас же узнал от перебежчиков, что делается в неприятельском стане, что замышляется, куда войско направляется; узнал он также и о том, что помогающие Московскому государству иноземцы жалуются на неуплату жалованья и готовы передаться туда, где им будут получше платить. Перебежчики говорили: «Если бы только к ним гетман написал, передалось бы к нему и больше!» Тогда Жолкевский вручил одному французу такого содержания воззвание на латинском языке к французам и шотландцам, находившимся в иноземном войске, помогавшем Московскому государству:

«Между нашими народами не было вражды. Короли наши жили и до сих пор живут в дружбе. Хорошо ли это, что вы, не будучи от нас ничем оскорблены, помогаете прирожденным нашим врагам московитянам? Хотите быть нашими друзьями или врагами? Выбирайте. Мы же и на то и на другое готовы. Прощайте». Француз, которому вручено это послание, попал в руки Горна и был повешен.

Отправивши это послание, 23 июня гетман собрал к себе военный совет и сообщил, что неприятель недалеко.

Иные были того мнения, что надо продолжать осаду и ожидать неприятеля, другие, напротив, советовали выйти ему навстречу и не допустить до Царева-Займища. Последних было меньше.

Против них поднимались голоса: «Разве вам жизнь надоела? Безрассудно с таким малым числом выходить самим в бой против многочисленного неприятеля; как только мы снимемся, те, что сидят в остроге, ударят на оставленную для осады малую часть войска».

«Нет, – говорили противники, – если мы неприятеля допустим близко сюда, то он начнет нас стеснять острожками и лишит нас продовольствия. Московитяне так уже делали с нашими у Троицы и у Дмитрова».

Гетман Жолкевский, по-видимому, не склонялся ни на ту ни на другую сторону и велел только всем быть готовыми к выступлению, когда прикажут, а той части войска, которая сидела в острожках, приказал, не двигаясь с места, оставаться в прежнем положении. Гетман заботился, чтоб не допустить русских заметить у себя какой-нибудь перемены. Жолкевский скрывал от всех, что он задумал и на что решился; он опасался, чтобы не сделалось у него того, что делалось у неприятелей, и перебежчики не принесли бы в неприятельский стан сведений. За два часа до вечера Жолкевский разослал полковникам письменные приказы немедленно выступать в поход, но не велел ни трубить в трубы, ни бить в барабаны: осажденные ничего не должны были услышать такого, что бы могло их встревожить. Осаду под Царевым-Займищем Жолкевский поверил Бобовскому: у него была королевская пехота, семьсот конных и несколько сот казаков[860].

С наступлением сумерек войско было уже в дороге по направлению к Клушину, где, как сообщили гетману перебежчики, он должен был найти неприятельское войско. Ночь была светлая. Войско шло по болотистой почве, посреди зарослей, и дошло до Клушина еще до рассвета.

Русские и иноземцы стояли обозом в удобном месте: сзади них был лес, перед ними поле, по которому московские люди заплели плетень для обороны своего обоза. Впереди плетня стояли две деревушки. Русские спали. Накануне у предводителей был пир. Делагарди, вспоминая свои прежние военные дела, сказал:

«Я был в плену у Жолкевского, он мне подарил кунью шубу; теперь, когда я его возьму в плен, то подарю соболью».

Жолкевский подошел близко к стану так тихо, что никто в неприязненном стане не слышал. Гетман тотчас приказал зажечь деревушки, чтобы не дать московским людям засесть в них и стрелять оттуда, а вслед за тем приказал громко затрубить в трубы и ударить в барабаны. Пожар и военная музыка всполошили русский стан. С криком бросились все к оружию; поляк очевидец говорит с насмешкою об их беспорядке: «Это значит: седлай порты, надевай коня!»

Правую сторону польского войска занимал полк Александра Зборовского – прежние тушинцы; левую – полк Николая Струся, каменецкого старосты; по бокам и в резерве, на правой стороне – полки Мартина Казановского и Людовика Вайера, налево – гетманский полк под начальством князя Януша Корецкого. За левою стороною были кусты, в них рассеялось четыреста украинских казаков: они назывались погребыщане, потому что были из Погребыщанской волости, принадлежавшей князьям Збаражским. В противоположном войске левую сторону занимал Димитрий Шуйский с московскою конницею, которую сзади закрывала стоявшая в кустах пехота, готовая броситься в бой, когда конница раздвинется. Иноземцы стояли на правой стороне. По известию Жолкевского, московских людей в этом войске считалось до сорока тысяч, а иноземцев десять тысяч, но в наличности последних было там не более восьми; по другим известиям, их было только пять тысяч.

Поляки начали битву нападением на плетень, который стоял впереди обоза. Делагарди выслал к нему иноземную пехоту, она храбро и стойко защищала его. Плетень не был сплошной, но кое-где прерывался и возобновлялся, – и сильный бой был на прогалинах. Но в то время, когда у плетня происходила битва с равными силами, на правой стороне Зборовский