Смутное время - Николай Иванович Костомаров

со своими бывшими тушинцами ударил на московскую конницу. Московские ратные люди были плохие воины: бывалые бойцы у них или были побиты в прежних боях, или лежали по домам раненые; в войске под Клушином были все новобранцы, в первый раз увидавшие бой и смерть, да вдобавок охоты у них у всех было мало охранять державу царя Василия, и предводитель Димитрий Шуйский не мог их всех привязать к себе своею личностью. От этих причин, как только Зборовский ударил со своим полком на московскую конницу, так она и пустилась бежать и смешала пехоту, которая должна была ей подавать помощь. Побежала и пехота. Димитрий Шуйский с пятью тысячами заперся в сделанном наскоро остроге.

Несмотря на это бегство, иноземцы на левой стороне продолжали защищать плетень. «Часов пять бились мы, – говорит участник Маскевич, – каждому из нас по восьми и по десяти раз приходилось схватываться с неприятелем. Гетман стоял на возвышении, как Моисей, поднимал руки вверх и призывал небесную помощь». Но тут прибыла на место битвы гетманская хоругвь и привезла с собою два фальконета, единственные орудия, какие взял с собою Жолкевский в дело: они замедлились по причине дурной дороги. Ударили пушкари из фальконетов, прорвали и повалили плетень; пехота Струся бросилась по нему на иноземцев, – те подались и побежали в лес. Тут Делагарди двинул на них конницу. Битва опять возобновилась. Но случилось, что, когда передовой отряд, давши залп по полякам, оборотился назад, чтобы зарядить ружья, поляки воспользовались этим, ударили на него в тыл; этот отряд напер на другой, стоявший позади, тот поворотился назад и уперся на московское войско, стоявшее позади него, а московские люди пустились врассыпную. Поляки за ними вслед ворвались в неприятельский обоз. Димитрий Шуйский, стоявший в острожке, не подал им помощи. Тогда немцы и французы стали передаваться полякам, сначала по одному и по два, кидали оружие и вступали в разговоры с неприятелем, а потом ротмистры Конрад Линк и Вильгельм Таубе с целыми своими отрядами послали просить у Жолкевского свободного пропуска на родину из Московской земли. Гетман послал к ним своего племянника Адама, человека ловкого и знавшего иноземные языки и обычаи. Они с ним условились о сдаче. Положили, что иноземцы, служившие Московскому государству, откажутся от этой службы и за то получат от поляков свободное право удалиться в отечество, а кто захочет, тот будет принят в польскую службу. О Линке шведский историк замечает, что этот немец перед тем только получил несколько тысяч рублей от Димитрия Шуйского. За немцами вслед и другие иноземцы стали сдаваться. Делагарди сначала вместе с Горном увлечен был общим движением и убежал в лес, а потом воротился и стал уговаривать свое разноязычное войско, чтобы оно не срамило военной чести, что дело еще не проиграно. Не помогали ни увещания, ни угрозы. Присылал к ним Димитрий Шуйский, сулил, как говорится, золотые горы; но обещаниям Шуйских не верили. Иноземцы, со своей стороны, стали грозить Делагарди и принуждать его пристать к договору, заключенному с Адамом Жолкевским.

Делагарди с презрением отказывался. Рассерженные иноземцы бросились на него. Он убежал от них, а потом вместе с Горном и своими природными шведами поспешил отступить. Тогда иноземцы стали во множестве передаваться полякам и вместе с ними бросились грабить московский обоз. Начальники московского войска, Димитрий Шуйский, Голицын, Мезецкий, как увидали, что Делагарди ничего не делает с иноземцами и сам со своими шведами убегает с поля битвы, то покинули свой острожек и побежали в лес. Все московские люди по их примеру бежали. Каждый думал только о спасении одной жизни и все добро кидал нарочно, в надежде – авось преследующие враги наткнутся на брошенное, а тем временем можно уйти. Полякам достались: карета Шуйского, его шатер, сабля, булава, его княжеское знамя, вышитое золотом по адамашке, и на двадцать тысяч рублей собольих мехов: это он только что получил из Москвы и не успел раздать иноземцам. Теперь пришлось так, что иные из тех, кому следовало раздать, сами то взяли. Московские люди покинули так много вещей – серебра, одежд, а в особенности мехов, что казалось, говорит польский историк Кобержицкий, как будто они их для продажи разложили. Стояли возы совсем запряженные. Полякам оставалось накладывать на них, что лежало на земле, и везти. «Мы, – говорит современник поляк, – как шли на неприятеля, так всех возов у нас было только что под пушечками да гетманская карета, а назад возвращались, так возов у нас было больше, чем нас самих». Пушки и знамена остались победителям. Часть польского войска еще долго гналась за беглецами по лесам. Князь Яков Барятинский был убит. Василия Бутурлина и дьяка Демидова, который из Москвы соболей привез, поймали. Сам Димитрий Шуйский бежал так, что загнал в болоте коня, принужден был спасаться пешком и оставил в трясине сапоги; потом уже достал деревенскую клячу и на ней благополучно добрался до Можайского монастыря. Там осыпали его вопросами, а он говорил: «Просите милости и милосердия у поляков!» Из Можайска вместе с Голицыным он уехал в Москву с постыдною вестью о своем роковом поражении[861].

По известиям польским, эта победа стоила полякам только 220 конных товарищей и пахолков, пехоты до 200 человек и множества лошадей, а противная им сторона потеряла иноземцев до 1200, по другим известиям – до 800; число же убитых московских людей неизвестно. Салтыковы и другие русские, приглашавшие Владислава в цари, находились в польском войске во время битвы с их единоземцами.

Жолкевский не оставил Делагарди и послал к нему Петра Борковского с одним из передавшихся французских ротмистров приглашать его приступить к договору, заключенному на поле сражения Линком. Делагарди отвечал: «Я не знаю договора Линка и знать его не хочу». Но оставшиеся с ним ротмистры стали советовать помириться с Жолкевским; силы их были малы, и нельзя было, да и не для чего было более биться, когда бежали те, за которых бились. Делагарди согласился повидаться лично с Жолкевским. Польский гетман приехал в лагерь Делагарди с небольшим отрядом конницы. Делагарди выехал к нему навстречу. «Я не только надеюсь, – сказал он, – но уверен, что вы, пан гетман, мой противник, по великодушию своему, согласитесь со мною и припишете мою неудачу не упадку и недостатку доблести и крепости, но неспособности русских и вероломству моих наемных воинов! В этом вы уверитесь, когда вспомните, что делали мы прежде в союзе с теми же русскими, когда ими начальствовал достойный Скопин; но его извели, и счастье москвитян