Смутное время - Николай Иванович Костомаров

шатре, и Мархоцкий говорил речь от лица всего рыцарства, служащего у Димитрия, жаловался, что вступление короля есть неприятельский поступок против Димитрия, что они через то теряют надежды на вознаграждение своих трудов, предпринятых на собственные издержки, что Шуйский давно старается о том, как бы оторвать бояр Московской земли от Димитрия; он до сих пор не успевал, а теперь король своим вступлением поможет ему. Между прочим, оратор выразился решительнее такими словами: «Рыцарство через нас извещает ваше королевское величество, что оно не замышляет ничего против отечества; но если кто пойдет против царя Димитрия и станет препятствовать нам получать свои выгоды в Московской земле, то мы уже не будем уважать в таком враге ни отечества, ни государя, ни брата»[802].

После аудиенции у короля послов пригласили к Жолкевскому. Перед ним они доказывали, что ничего не делали противного Речи Посполитой, умоляли заступиться за них и не мешать им возвести Димитрия на московский престол. Дерзкий тон в речи Мархоцкого вооружил сначала панов: они смеялись депутатам в глаза над Димитрием, говорили, что Марина вышла замуж за второго Димитрия; говорили о них самих с негодованием: что они за свою дерзость не достойны быть допущенными пред лицо короля. Наконец порешили между собою на том, что в сильных выражениях высказать депутатам замечания о неприличии их поступка, потом обойтись с ними ласково. На третий день после прихода их призвали снова в присутствие короля. Тогда подканцлер Феликс Криский сказал им: «В прежнее время королю были бы очень приятны эти изъявления верности и подданства, какие вы принесли от имени рыцарства вашего; но когда помыслить о словах ваших, то королю, сенату и, наконец, всем, которые слушали и читали ваше посольство, нельзя не удивляться тому, что вы, говоря о своей верности, осмелились обратиться к его величеству, вашему государю, с такими дерзкими выражениями. Вы перешли границы свободы. Кто не почитает государя, тот оскорбляет отечество, и кто не слушает властей, тот противится закону. Вы огорчили короля вашим посольством от войска, к которому король, по своему милосердию, уже отправил своих послов. Примите писаный ответ, достойный вашего посольства, и передайте вашим товарищам, чтоб они уважали его королевское величество, которому Бог поверил в управление своих людей, пусть они чувствуют, что он их король и государь».

После речи Криского Ян Куцборский, епископ кульмский, подал им на письме ответ, где, после укоров за дерзкие выражения и заявления, упрекали помощников Лжедимитрия в нарушении прав и неуважении к властям. «Право обоих народов (польского и литовского, – сказано было там) запрещает вступать на службу в иностранные государства с хоругвями, чтоб не подать повода другим нападать на нас; право обоих народов запрещает частным лицам оружием отплачивать соседям за оскорбления, и даже самому королю не позволяется начинать войны, чтоб не навлечь опасности на свое государство; а вы без дозволения начальства раздразнили соседнего неприятеля! Теперь король принужден вступить войною в Московское государство, потому что Шуйский уже вооружил на Польшу и Литву с одной стороны татар, с другой шведов; а рассеявши войско Димитрия, составленное из поляков, он легко мог бы ворваться в пределы литовские. Подробнейшее изложение всех поводов вступления и намерений короля предоставлено тому посольству, которое отправлено в тушинский лагерь». Несмотря на эти суровые ответы, посланцев Димитриева войска угощали паны один за другим с радушием и честью.

Посланцы Сапеги из-под Троицы объяснились гораздо покорнее и воздержнее и оказывали склонность повиноваться королю[803]. Посланцы поехали назад.

В тушинском таборе были уже королевские комиссары. Прежде торжественного, официального своего приезда они послали туда агентов, пана Добку с товарищами, которые скоро изведали, что войско вовсе не так ожесточено вступлением Сигизмунда, как кажется, и есть возможность поладить с ним. Говорили, будто Рожинский не терпит своего царика, которого именем распоряжался; толковали даже, будто он, поставивши Млоцкого у Коломны, чтоб не пропускать водою к Москве запасов, скоро потом удалил его оттуда, когда увидал, что Москва, лишенная продовольствия, в самом деле готова сдаться; говорили, будто Рожинский мстил Шуйскому, но находил невозможным возводить вместо Шуйского своего бродягу. Жар, с которым поляки составили конфедерацию, ослабел скоро. Рожинский был чересчур властолюбив: его не терпели те, которые считали себя равными ему. С Сапегою он был постоянно в разладе; с Александром Зборовским недоразумения у них дошли до того, что они вышли на поединок, но ничего друг другу не повредили своими сабельными ударами, потому что у обоих были крепкие панцири. Такое несогласие главных вождей подавало много надежд на возможность расстроить службу царику в пользу короля. Казалось очень затруднительным удовлетворить войско жалованьем; но агенты доносили, что по войсковому приговору придется вознаградить каких-нибудь три тысячи; это им тайно сообщали офицеры. После такой проведки приехали комиссары в табор тушинский. На челе их был Станислав Стадницкий, каштелян перемышльский, родственник Мнишеков.

Когда послы-комиссары приближались к Тушину, то сделалось волнение: конфедерация требовала не принимать их, не входить с ними в переговоры, а вести вперед дело Димитрия всеми силами. Но в войске успели присланные агенты рассеять слух, что король привез с собой большую сумму для заплаты войску. Жолнерам нужно было как-нибудь получить жалованье за свои труды; от Димитрия они не могли получить обещанных благ иначе как после взятия столицы, она же что-то не давалась в руки. Естественно, что, несмотря на недавнюю взаимную клятву, первая возможность вознаграждения своих трудов иным способом изменяла их прежний дух. Сапега прислал из-под Троицы посланцев известить, что он, со своей стороны, со всем войском своим покоряется королю; Сапега советовал не раздражать своего государя и допустить комиссаров. Рожинский и Зборовский, как главные предводители, не хотели было расставаться с властью, но, увидя, что войско склоняется к покорности королю, согласились принять послов.

Комиссары приехали 17 декабря. Их принимал за лагерем Зборовский с двухсотенным гусарским отрядом. Он проговорил им речь, состоявшую из комплиментов, и поехал с ними назад. Когда они приблизились к обозу, навстречу им выехал сам Рожинский в своей карете; с ним рядом сидел Станислав Мнишек, староста саноцкий. Рожинский извинялся нездоровьем, что не мог встретить их далее от обоза. Они поехали вместе, и при въезде в обоз навстречу стали перед ними посланцы царика, Иван Плещеев и Федор Унковский (Unikovius). Но королевские комиссары заметили им, что не к этому царю приехали. Они проехали мимо избы царика прямо к помещению Рожинского. Царик и Марина смотрели на них в окна и чуяли свое горе. Вступили комиссары к Рожинскому, там ожидал их стол: они пировали со