Смутное время - Николай Иванович Костомаров

28 октября Сапега, Зборовский и сам Рожинский пошли на Александровскую слободу с четырьмя тысячами. Бой был жестокий и продолжался целый день, – поляки отступили с потерею: они утратили до 70 человек убитыми, много было у них захвачено в полон. Тогда у них между начальниками произошло несогласие: Сапега воротился к Троице, Рожинский – к Москве[782].

С тех пор Скопин и Делагарди составили план, чтобы строить засеки, стеснять пути для поляков и мало-помалу приближаться к Москве. Это средство было действительно несносно для противников, как они сами сознаются: Сапеге приходилось тяжело от засек, которые строил Скопин, шаг за шагом подходя к Троице. Уже Семен Головин стал за семь верст от Троицы. Нападать на московских людей было трудно: как только нападут на них, они укрепятся за свои засеки, и приходилось добывать каждую приступом; а как только тушинцы отойдут, русские шагают далее и строят новые засеки; главное же, такой образ войны отнимал у неприятеля подвоз припасов[783]. Войско Скопина усилилось приходом Шереметева, который из Владимира 11 ноября явился в Александровскую слободу со своим войском.

Тушинцы чувствовали, что решительная их минута близка, пытались и напрягали силы тем или другим способом одолеть Москву прежде прихода Скопина и опять на время успели было пресечь пути сообщения. Млоцкий, стоя в Серпухове, не пускал с юга подвозов; его отряд выбегал партиями на коломенскую дорогу: эти партии перехватывали ехавших с хлебом рязанских крестьян. Явилась ему в содействие шайка удалых из русского народа, атаманом у нее был хатунский мужик Салков. Эта шайка быстро сновала с коломенской дороги на владимирскую, с владимирской на коломенскую, и не допускала пропуска продовольствия в столицу. И третья шайка тревожила Москву: это – князя Петра Урусова с юртовскими татарами; он сновал по слободской дороге[784]. От таких налетов в окрестностях не было в Москву проезда, быстро сделалась опять большая дороговизна: цена бочки ржи поднялась до четырех рублей[785]. Меж тем из Тушина подкупили Горохового, атамана над казаками, служившими царю Василию и стоявшими понедельно в Красном селе; он склонил на измену казаков, и казаки впустили тушинцев в Красное село. Но в Красном селе были не одни казаки – там были еще и конные сотни, состоявшие из прирожденных людей Московского государства. Казаки сговаривались с тушинцами, намереваясь побить стоявших с ними московских ратных людей; но те узнали о замысле казаков заранее, вышли из Красного села в Москву и сделали тревогу. Казаки, сдавши Красное село, не могли более ничем пособить тушинцам. Они только зажгли Красное село и сами ушли в Тушино. Потом тушинцы еще подкупили московских изменников, и те подрядились им сжечь Деревянный город и дать возможность овладеть пространством до самой Белогородской стены. Но и это не удалось; они зажгли ночью Деревянный город[786], а москвичи потушили пожар: сгорело стены только саженей на сорок; москвичи потом дружно ее починили и заделали. Впрочем, Василию все-таки было небезопасно. Москвичи колебались; царь дрожал поминутно за свой венец. Как только Москве становилось тесно, поднимался ропот, собирался бунт, и Василий удерживал восстание беспрестанными обещаниями, что вот скоро придет Скопин со шведами. Перебежчики из Москвы в Тушино говорили, что Василий назначал москвичам сроки: таким образом первый раз он им назначил срок от Вознесенья до Петрова дня.

Все это делалось перед приходом Скопина в Александровскую слободу. Его удачная расправа с тушинцами поворотила быстро дела и в Москве. Млоцкий ушел из Серпухова в Тушино, потому что в Тушине почувствовалась необходимость не разделять сил. Салков был разбит князем Димитрием Пожарским на владимирской дороге, на реке Пехорке; с тридцатью удалыми, оставшимися от погрома, явился он в Москву к царю Василию и принес повинную. Как только южный путь стал свободнее, цена на хлеб упала быстро – до семидесяти денег за бочку. Тут и войско Скопина еще усилилось: из Москвы прорвался и соединился с ним отряд ратных людей под начальством князя Бориса Лыкова. Тогда уже в Москве не боялись уменьшать ратные силы, а надеялись на Скопина и хотели, чтоб и у него было побольше силы.

Скопин порывался было идти прямо на Москву, но Делагарди останавливал его, остерегал, что сзади, в Суздале, стоит Лисовский, города еще заняты войсками вора и нельзя решиться на смелое и решительное дело прежде, чем обеспечат тыл. Только к Троице, по просьбе монахов, послал Скопин Жеребцова с отрядом: у него было 600 ратных и 300 слуг. Сапега не ожидал этой решимости. Жеребцов мог войти в монастырь беспрепятственно, никем не замеченный. Это обстоятельство объясняет, почему монастырь так долго держался против осаждающих: очевидно, плохо велась осада, если могло пройти войско, уж тем скорее и прежде можно было провозить в монастырь запасы. Сидельцы не раз выскакивали из монастыря за ограду: кто для того, чтоб нарубить дров, а кто для того, чтоб накопать кореньев и нарезать травы, а иные ради исцеления от колодезя, которому приписывали чудодейственное свойство. Они возвращались благополучно и приписывали свою безопасность чудотворному заступничеству Сергия за свою обитель. Когда Жеребцов вошел в монастырь, он запретил им выходы, рассчитывая, что это небезопасно: сидельцы выходили небольшими партиями, их легко враги могли захватывать и истреблять. Жеребцов видел в этих выходах бесполезную трату людей. Дело другое – настоящие ратные люди, они ратному делу изловчены, им можно делать вылазку, и потому сам Жеребцов сделал вылазку со своими ратными людьми. Но Жеребцов воротился с уроном. «Вот тебе и ратные, – говорили ему тогда сидельцы, – а мы простаки, да нас святой Сергий милует!» Жеребцову не посчастливилось оттого, что сапежинцы, после того как через их оплошность вошло в монастырь свежее войско, стали осмотрительнее и сосредоточили свои силы, тогда как до прихода Жеребцова они уже привыкли не обращать большого внимания – выходит ли какой-нибудь десяток из монастыря. Простаков спасала именно незначительность их числа.

Тем не менее 4 января вслед за Жеребцовым успело пройти другое войско в монастырь, под начальством Григория Валуева: он привел с собой пятьсот сорок вооруженных ратных людей. Соединившись с Жеребцовым и со всеми сидельцами, они сделали вылазку. Это был последний бой под Троицею, и он происходил главным образом на Клементьевском поле, на Келареве пруде и на горе Волкуше; были стычки и на других пунктах осады. Сапега после этого боя почувствовал, что ему хуже, чем неприятелям его. Осада в то время уже до того дурно велась, что Валуев так же свободно и вышел из монастыря к Шуйскому,