Смутное время - Николай Иванович Костомаров

шайку, взяли Вязьму[749], потом взяли Белую и пришли в Торжок с тремя тысячами человек. После такого подкрепления союзники выступили из Торжка к Твери, и на дороге явился посланец от Зборовского с письмом от этого пана к Делагарди. Он покушался отвлечь шведского военачальника от союза с Шуйским, извещал, что поляки защищают дело правое, стоят за законного государя московского Димитрия против похитителя, и убеждал Делагарди со своими шведами перейти на сторону Димитрия, уверяя, что шведы обмануты людьми лживыми и злыми. Делагарди отправил к нему ответ такого содержания: «Я пришел сюда в Московское государство решать не словами, а оружием вопрос: кто справедлив – поляки или москвитяне. Мое дело служить своему королю, устраивать воинские ряды, мечом рубить и из ружья стрелять. Впрочем, вы, служащие тому Димитрию, за которого вышла Марина, вдова прежнего Димитрия, не слыхали разве, что ваши соотечественники поляки отняли у шведов Пернову?» Он прибавил в письме своем несколько язвительных намеков насчет Димитрия и послал это письмо уже не с тем, кто его принес. Посыльного посадили на кол за то, что он, пользуясь своим приходом, стал возмущать наемных солдат[750].

Зборовский, получив этот ответ, не стал дожидаться врагов и решился выйти им навстречу. Завидели их поляки со стен тверского острога; вышло пестрое войско Зборовского, состоявшее из поляков, казаков и московских людей в панцирях; впереди были копейщики, вооруженные короткими копьями. Делагарди двинул наемников. На правом крыле были финны, на левом – конные французы и шведские и немецкие пехотинцы. Позади их стояло русское и шведское войско. Вдруг сделалась гроза, пошел проливной дождь; отсырел порох в пушках и ружьях. Пользуясь этим, конные копейщики бросились отнимать пушки, которые не могли уже давать отпора выстрелами. Французские конники оторопели, пустились бежать и наперли на московских людей; те, в свою очередь, смешались, побежали и наперли на шведов; потом и шведы, и финны пришли в беспорядок. Многие из финнов и немцев бросились грабить имущество в обозе шведов, когда последние стали было удерживать неприятеля. Тогда и шведы, увидя, что их грабят, обратились назад в обоз. Делагарди напрасно старался удержать финнов. У них отняли знамена; много их легло под неприятельскими ударами. Сам Делагарди получил тогда три раны. Шведский историк говорит, что из тех, которые побежали, больше было побитых, чем из тех, которые оставались на месте и храбро решились отражать неприятеля: они остались целы, потому что неприятель пустился бить трусов и не трогал храбрых. Сражение прекратилось. Дождь лил целый день. Победители пошли в Тверь. На другой день была такая же дождливая погода. Ни те ни другие не выходили начинать сражение. Скопин, вероятно, рассчитал, что поляки после первого успеха станут самонадеянны, и тут-то их можно будет разбить. На третий день – 13 июля – за час до рассвета, когда поляки не ожидали, чтобы союзники затеяли приступ, и воображали, что пораженные недавно не сунутся снова на поражение, – тут-то русские и шведы напали на острог. Поляки выскочили в переполохе из острога, но их тотчас вогнали туда же, ворвались за ними по следам в острог, били их наповал, отняли у них знамена, пушки, барабаны. Зборовский и Кернозицкий ушли по дороге в Волоколамский монастырь. Союзники преследовали разбитых и бегущих врагов на сорока верстах. Часть поляков засела в тверском кремле. Здесь показал Михайло Скопин-Шуйский свой истинный военный талант. На следующую ночь Делагарди повел свое войско на приступ. Засевшие в Твери отбивались стойко, и огненные ядра наносили вред осаждающим. Шведам хотелось во что бы то ни стало взять Тверь. Но московские люди, ударившись за бегущими врагами в погоню, почти им не содействовали. Быть может, у шведов было желание ограбить Тверь и вознаградить себя за те похищения, какие во время похода у них делали союзные москвичи и иноземцы их войска.

Скопин настаивал идти далее, с обыкновенным своим невниманием к маленьким городкам по дороге: он считал важнее всего достигнуть как можно скорее столицы и освободить ее от осады. Делагарди согласился с ним и оставил осаду Твери. Соединенное войско двинулось далее. Но едва сделало оно переход в несколько верст, как в наемном войске Делагарди поднялось возмущение. Оно началось сначала в финских конных и пеших ротах. Финны говорили: «Мы не знали, что нас поведут в глубину Московского государства. Не хотим идти на убой в чужую землю! Нам обещали от короля жалованье и не дают. Дома у себя мы оставили жен и достояние; кто знает, что теперь с ними: начальство наше, как разбойники, обижает их. Да и как нам идти за московитян, когда московитянам ни в чем верить нельзя: мы за них сражаемся, а они крадут и расхищают наши пожитки в лагере!» Ропот перенесли к другим отделам войска: к французам, немцам и, наконец, шведам. Все стали требовать, чтоб Делагарди вел их назад и оставил дело Шуйского. Ближайшие офицеры не могли сладить с солдатами, последние схватили знамена и поворотили назад. Делагарди сначала думал было, что еще найдется довольно таких, что останутся с ним и пойдут вместе с московскими людьми к Москве; он хотел покинуть на произвол судьбы тех, которые бунтовали. «Попробуют, – говорил он, – идти по разоренной стране без вождя. Сами покаются и воротятся». Он приказал не обращать внимания на крики, а следовать по предпринятому пути. Но тотчас увидел он, что волнение охватило почти все его войско. Тогда, чтобы уговорить мятежных солдат, Делагарди послал трех начальников – Бойе, Горна и Зоме, который тогда воротился из-под Пскова. Они приманивали солдат обещаниями, и стращали, и стыдили – ничего не помогло. «Посудите сами, – говорили начальники, – что же подумают о нас столько московских городов и людей, когда увидят, что мы пришли сюда будто союзники, а в самом деле не на помощь, лишь на разорение Московской земле?» «Нам не платят денег! – кричали солдаты. – За что же мы будем драться? Мы уже видим, что за обманщики, вероломцы и трусы этот народ московитяне; на них нельзя ни в чем положиться. Когда Делагарди заведет нас в их землю так, что уже трудно будет нам идти назад, то те из московских людей, что теперь идут с нами, перейдут в неприятельский обоз». Когда посланные офицеры ничего не сделали, сам Делагарди выехал к войску и уже не ограничился увещаниями и обещаниями, а сам выхватывал из рук мятежников знамена и отдавал их послушным; наконец, обнажив меч, приказал то же сделать всем начальникам и грозил смертною казнью за непослушание.