Смутное время - Николай Иванович Костомаров

в войне, продолжал возражать против нее, представлял, что она начинается поздно по времени года, и указывал на неудобства, которые неизбежны будут в осеннее и зимнее время; по его мнению, и средства к ведению войны все-таки были недостаточны. Король не поддавался этим советам, и Жолкевский должен был повиноваться.

В Минске король свиделся с Жолкевским, и гетман опять показывал себя не на стороне предприятия. «Имеете ли, ваше величество, – говорил он, – подтверждение от бояр, что они действительно желают нашего прихода, и точно ли Смоленск хочет сдаться?» Король не мог ничего представить подобного. Но сторонники предприятия говорили: «Пока король далеко, боярам трудно отозваться; а когда услышат, что король перешел границу, тотчас заявят свое расположение». Тут для ободрения короля пришло новое письмо Гонсевского; он настаивал, чтоб поляки шли как можно скорее, дабы пользоваться обстоятельствами. Писал он: Скопин вывел из Смоленска войско; в Смоленске нет ратной силы, и Смоленск покорится[789]. Это укрепило короля в намерении, и он двинулся к Смоленску.

В сборах войска прошло лето. Староста велижский беспрестанно побуждал короля спешить и уверял, что Смоленск покорится, что боярин Шеин, начальствующий в городе, расположен к Сигизмунду, что он сдастся, и тогда путь к Москве будет чист. У Сигизмунда было до двенадцати тысяч сбродного войска, в том числе[790] Станислав Стадницкий, староста перемышльский, привел толпу венгров, своевольных людей развратного поведения; много дворовых команд паны приводили на собственный счет[791], да сверх того было немецкой пехоты 2000 и до трех тысяч польской пехоты; кроме того, неизвестное число татар литовских и тысяч до десяти запорожских казаков конных, вооруженных самопалами и луками, а некоторые имели длинные списы (копья)[792].

Но этим не ограничивались польские силы: были еще в войске охотники, приходившие и уходившие как ни попало; было много не принадлежавших к строю обозных слуг, годных к битве. Число осажденных в Смоленске одни из поляков простирают до 200 000, другие[793] довольствуются более скромным числом – 70 тысяч. Из них, говорят[794], тридцать тысяч было детей боярских и прочих служилых, а сорок тысяч – разного народа, собравшегося туда отовсюду. Пойманные московские люди показывали их с двадцать тысяч с лишком, и то большею частью простого народа. И это последнее, конечно, вернее, потому что негде было взять Московскому государству больших ратных сил.

Подошедши к московской границе, Сигизмунд послал к жителям Смоленска всех сословий грамоту. В ней король указывал, что со смертью Федора, последнего государя из царской крови московского дома, как сделались государями других родов люди, то на Московское государство Бог послал несчастия и междоусобия: идет брат на брата, один другого убивает, а немцы, то есть шведы, берут города и земли, с тем чтобы истребить православную веру; «и вот, – говорила грамота, – многие люди Московского государства, и большие, и средние, и малые, из многих городов и из самой столицы Москвы били нам челом разными тайными присылками, чтобы мы, как государь христианский и ближайший приятель Русского государства, вспомнили родство и братство, в котором мы находились от прадедов наших с великими государями московскими, сжалились над разорением и истреблением веры христианской и церквей Божиих, жен и детей ваших не допустили до конечной гибели. Мы, великий государь христианский, сообразно челобитью многих русских людей, соболезнуя о таких бедствиях и непрестанных кровопролитиях, идем к вам своею особою с великим войском не для того, чтобы вас воевать и кровь вашу проливать, а для того, чтобы при помощи Божией, молитвами Пресвятой Богородицы и всех святых угодников Божиих охранить вас от всех ваших врагов, избавить от рабства и конечного погубления, остановить разлитие христианской крови, непорушимо утвердить православную русскую веру и даровать вам всем спокойствие и тишину. И вы бы, смольняне, были рады нашей королевской милости, и вышли бы к нам с хлебом-солью, и пожелали бы быть под высокою королевскою рукою нашею; а мы, принявши вас в охранение под свое царствование, будем содержать вас непорушимо в свободе и во всякой чести, не нарушая русской веры вашей; и если захотите ударить челом нам с панами радою и целовать нам крест на всем этом, то мы утвердим все листом нашим с королевскою печатью и во всем поступим с вами так, как только вам будет достойно и наилучше. Если же вы пренебрежете настоящим Божиим милосердием и нашею королевскою милостью, то предадите жен ваших, детей и свои домы на опустошение войску нашему».

Говорилось ясно. Сигизмунд хотел царствовать на Руси. Тут не было речи о каком-нибудь Владиславе. Отец сам претендовал на власть над Московским государством. Шеин оставил без ответа эти приглашения. Посланцу приказали немедленно удалиться, и его грозили утопить, если он станет медлить и разговаривать. Поляки, бывшие с самозванцем, до такой степени раздражили против себя тогда русских, что мысль отдаться Сигизмунду соединялась с ужасным представлением о том, что придут поляки и будут своевольствовать, что уже делали во многих городах. Как только приближались поляки, поселяне бросали дома, забирали только скот и образа и прятались в лес. Поляк современник говорит[795], что польские жолнеры ходили партиями в леса и там отыскивали их и отымали у них скот. Поселяне, оставшись только с образами, ничего не могли придумать в своем горе, как в порыве отчаяния повесить образа на деревьях и причитывать: «Мы вам молимся, а вы нас от Литвы не оборонили!» Многие из служилого сословия Смоленской земли были тогда в войске Скопина, а их кровные находились в осаде в Смоленске; поэтому иные, если б и хотели сдаться, не смели, и притом в то время об успехах Скопина носились вести даже преувеличенные и поддерживали надежду на выручку.

Город Смоленск был тогда не из таких, которые легко брать. Он был очень велик. Окружность стены была, поляки полагают, до мили; Жолкевский считает ее в 8000 локтей; по стенам было 38 башен, из которых каждая была в длину саженей до девяти или до десяти; стены – из огромных квадратных природных камней, толщиною в подошве до четырех, а кверху до трех сажен, вышиною же в тридцать локтей. Иноземцы говорили, что они нигде не видали таких огромных стен[796]. Самое местоположение Смоленска было выгодно для обороны: он стоял на холмах, перерезанных оврагами. На другом берегу был посад, обведенный деревянной стеною, называемый Деревянным городом[797].

Когда войско приблизилось, смольняне зажгли посад и ушли в Каменный город. Поляки несколько раз повторили предложение сдаться. 30 сентября Жолкевский отправил к