Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

наук[447], когда заниматься психологией было нельзя, а надо было заниматься физиологией, и такие психологи, как Запорожец и другие, должны были придумать новую тематику. Так родилась «ориентировка», которая до сих пор используется и считается важным понятием[448]. А не было бы этого внешнего воздействия — не было бы и никакой «ориентировки». И так бывает всегда.

В изменение взглядов мыслителя может входить много разных моментов. Кстати, между сменой культурной традиции и воздействием социального климата часто существует теснейшая связь. Тот перелом 1958 года во взглядах Зиновьева, его обращение к традиции символической логики тоже был обусловлен социальным климатом, о чем мы будем еще говорить. Но механизмы совершенно разные.

Последний пункт, который я хочу отметить, это то, что в изменении взглядов мыслителя всегда находят отражение те или иные моменты близких или далеких слоев ситуации. То есть всегда есть момент рефлексии, осознание того, что реально происходит. Ситуация, по сути дела, это и есть то, в чем данный мыслитель действует и что он рефлектирует и отражает. И в этом плане к нему тоже входят определенные содержания, происходит изменение его взглядов, но принципиально иным образом, нежели при изменении традиции, ее расширении.

Общее заключение здесь таково, что мы должны исходить, прежде всего, из множественности разных процессов, характеризующих изменение взглядов мыслителя. Мы должны расчленять их соответственно механизмам и формам их включения в систему. И очевидно, что я наметил далеко не все процессы и механизмы, а только некоторые. Мне важно было зафиксировать самые грубые процессы и моменты, которые я считаю достаточно очевидными и в известном смысле обязательными в нашем дальнейшем анализе. Хотя любые дифференциации этой схемы, как и отказ от нее с соответствующим оформлением и объяснением этого отказа, допустимы в ходе дальнейшего анализа.

Костеловский: Вы до исследования приписываете историку, что он должен найти программу?

Да.

— Непонятно, какое отношение устанавливается между ориентированностью на реконструкцию программы и оппозицией смысла и содержания текста. Можно ли понять так, что смысловая сторона текста — это и есть программа?

Нет, так не надо понимать. Одно — это одно, а другое — это другое.

Кузнецова: А различение смысла и объективного содержания является для вас средством исторической реконструкции?

Да.

— А реконструкция ситуации должна проводиться извне или из самих текстов?

И то и другое.

— А содержание будет дано только в вашем смысловом наполнении?

Да.

Кузнецова: Вы считаете, что объективное содержание тоже подлежит реконструкции?

Обязательно. Но это все не надо понимать абсолютно. Это рабочие оппозиции, дающие нам возможность сделать шаг в понимании формирования, развития и эволюции идей. Это прием исторической реконструкции. Объективное содержание предполагает такую реконструкцию положений, что им соответствует некий объект со своим существованием. А, например, программа в этом смысле не имеет объективного содержания. А смысл у нее есть. Дальше тут будут определенные тонкости, но это можно будет обсуждать потом, в материале, а не в общем виде.

Сегодня я буду обсуждать, по сути дела, только одно — ближайшую ситуацию, в которой начал свою работу и работал в течение первого периода А. А. Зиновьев, эволюцию этой ситуации, или, точнее, генезис этой ситуации, поскольку предполагается, что ситуация уже известна и задана, и ту традицию, в которой эта ситуация сложилась.

Начну с традиции. Традицией, которая сформировала ситуацию Зиновьева, была гегелевская программа логики, или науки логики, или гегелевская идея логики, воспринятая в какой-то незначительной мере Марксом и Энгельсом, перевоспринятая в значительно большей мере Г. В. Плехановым, переданная через Плеханова Деборину и его ученикам, воспринятая Лениным через штудирование «Науки логики», что зафиксировано в его «Философских тетрадях» и в кратком очерке «К вопросу о диалектике», которые были опубликованы в 1925 году в журнале «Под знаменем марксизма»[449] и положили начало социальному развертыванию этой ситуации. Сам журнал «Под знаменем марксизма» начал выходить в 1922 году, и с самого начала его возглавила группа Деборина (И. П. Подволоцкий, И. К. Луппол и др.)[450].

Мне сейчас важно зафиксировать этот первый момент: мы имеем дело прежде всего с гегелевской программой науки логики и с принципом, которым эта программа была аккумулирована, — принципом тождества диалектики, логики и теории познания. И дальше, вообще говоря, все концентрировалось вокруг этого принципа тождества диалектики, логики и теории познания и так и не вышло за рамки обсуждения этого принципа, поскольку ни одна из групп советской философии, обсуждавших этот принцип, не смогла найти удовлетворительного объяснения и интерпретации этого принципа. А не могли его найти прежде всего потому, что, во-первых, они не понимали, что это программная установка, и рассматривали ее как констатирующее утверждение, и, следовательно, не строили теперь такую логику, такую диалектику и такую теорию познания, которые были бы все, согласно идеям Гегеля, едины, а обсуждали вопрос, как могут быть едины традиционная логика, традиционная диалектика и традиционная теория познания, которые всегда были разделены, противостояли друг другу. И во-вторых, потому, что все разнообразие человеческих отношений сводилось, по сути дела, к одному научному, или познавательному, отношению. Поэтому все обсуждение логики, гносеологии и диалектики или методологии велось в русле этого дурного гегелевского представления о науке. Почему «дурного»? Гегель не был столь грубым, а его адепты и апологеты воспринимали это представление в дурном смысле науки второй половины XIX столетия, когда представление о познавательной и собственно научной установке закрыло все разнообразие инженерно-конструктивных, философских и других деятельностей. Вы знаете, что и философию трактовали как науку, и кроме науки вообще ничего больше не существовало.

Второй момент. Эта традиция была фактически десантирована из начала XIX в начало XX столетия. Благодаря названным авторам — Марксу, Плеханову, Ленину — это был прыжок через столетие, через все изменения в мире, которые в это время произошли, через все изменения в структуре наук, в самой методологии, логике, в частности, через появление символической логики и т. д. И поэтому, скажем, были отставлены такие традиции, как, например, все волюнтаристические направления, развивавшиеся от Шопенгауэра до Бергсона, вся неокантианская методология, культурно-исторические концепции, социологические направления типа Конта, Дюркгейма и т. д., вся символическая логика (Буль, Пеано, Шрёдер и др.).

Эта проблема логики, как она была представлена в гегелевской программе, была высажена в Советскую Россию в 1920 году и расцвела здесь пышным цветом, не замечая всего происходившего в это время в мире. Это не значит, что здесь этого вообще не существовало. Наоборот, такие, очень культурные деятели во всей этой ситуации, как «механицисты»[451], представители традиционного культурного направления, такие как Асмус или [Поварнин], и сами деборинцы знали о существовании всех этих направлений и так или иначе обсуждали вопрос о формальной логике, символической логике и т. д. Но все