Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

Здесь интересен финал. По идее Юдина, тогдашнего директора Института философии, институт решил подготовить краткое руководство по диалектической логике, и проект этого руководства был передан И. В. Сталину. Он зачеркнул первые несколько страниц наискосок красным карандашом и написал: «Вместо всего этого… хорошо бы издать какой-нибудь простой и популярный учебник по формальной логике, например, Челпанова»[467]. И на этом первая фаза развития проблемы тождества диалектики, логики и теории познания закончилась.

Надо только сказать, что в этот период 1931–1940 годов, по сравнению с тем, что было раньше, усилилось отрицание формальной логики. Она отождествлялась с метафизическим методом, метафизический метод базировался на формальной логике, и то и другое определяли как «классовое орудие буржуазии», пролетариату не нужное, не потребное и подлежащее изничтожению. Наверное, самый красивый пример этого — это статья Брушлинского «Формальная логика» в Большой советской энциклопедии первого издания. Дальше на этом основании, ссылаясь на эту статью, говорили, что советские философы изничтожают формальную логику. Брушлинский не был виноват: он только выражал существовавшее при «новом философском руководстве» отношение к формальной логике, и поэтому все это кончилось вполне естественным поворотом наоборот.

В 1962 году В. Ф. Асмус рассказывал на Второй конференции по логике и методологии науки в Киеве, что в 1940 году его ночью взяли, привезли непосредственно к товарищу Сталину, и тот спросил: «Народные комиссары у меня ни говорить, ни рассуждать не могут. А их надо научить. Вы можете научить их логике?» Асмус осторожно спросил: «Какой?» Сталин подумал и ответил: «Формальной». И Асмус стал читать народным комиссарам формальную логику[468]. И я думаю, что все это дело пошло бы в гору, если бы не война, когда пришлось это отложить и народным комиссарам пришлось работать без формальной логики.

Но идея запала, и сразу после войны, в 1945–1946 году был налажен выпуск учебника Челпанова, затем Асмус на основе своих лекций написал свою знаменитую «Логику», которая была издана в 1947 году. Преподавание логики было введено в школах, и начался период, который длился до 1949 года, — короткий период полного господства представителей формальной логики. Они воспользовались тем, что были приняты ко двору, и обвинили всех представителей диалектической логики в неграмотности, обскурантизме, реакционности, в том, что они давили формальную логику, не давали ей развиваться и т. д. и т. п. Есть масса статей этого периода. Но это продолжалось недолго. Первая граница была поставлена в 1948 году началом борьбы с космополитизмом[469].

В. Ф. Асмус и С. А. Яновская использовали этот период для перевода и издания целого ряда зарубежных книг по математической логике. Была переведена книжка Тарского по методологии дедуктивных наук[470], «Теоретическая логика» Гильберта и Аккермана, «Опыт исследования значения логики» Ш. Серрюса.

Но тут началась новая волна [критики формальной логики]. На заседании кафедры логики, руководимой Черкесовым, Яновскую и Асмуса упрекали в протаскивании буржуазных идей, и они каялись. Им было запрещено издаваться, давать в лекциях ссылки на зарубежные работы по математической логике. Это был первый рубеж.

А затем началось обратное движение. Несколько дезорганизованные за предыдущие годы представители диалектической логики начали новое теоретическое наступление. Все началось опять с постановки вопроса о соотношении между формальной и диалектической логикой. Дискуссия началась в Московском университете и была продолжена в журнале «Вопросы философии» в 1950–1951 году. В этой дискуссии уже принимал участие А. А. Зиновьев, так что здесь мы почти непосредственно дошли до его ситуации.

Здесь важно выделить формально-логический «ренессанс» 1946–1949 года, сравнить между собой основные концепционные идеи Асмуса, Челпанова, Строговича, Бакрадзе и других. А затем перейти к дискуссии 1950–1951 года, как она была зафиксирована в «Вопросах философии» и резюмирована редакцией журнала[471].

На этом, по сути дела, и заканчивается предварительная часть. Хотя в работах Черкесова вы найдете ссылки на статьи Асмуса 1955 года, но эти статьи уже непосредственно отражают результаты дискуссии 1953–1954 года, которые происходили в Московском университете, в которых впервые была объявлена программа построения новой логики[472]. И уже статья Асмуса, на которую ссылается Черкесов[473], была непосредственным результатом его участия в этой дискуссии. Поэтому дискуссию 1953–1954 года я отношу уже непосредственно к ситуации развертывания идей Зиновьева, а не к предшествовавшей ситуации. Дискуссия 1950–1951 года была той [ситуацией], на которую непосредственно реагировал Зиновьев, а подготовлена она была всем ходом предшествовавшего развития, начиная с 1920 года.

Итак, я назвал основные темы, которые мы должны проработать для того, чтобы представить себе ситуацию, в которой начинал работать Зиновьев. Но упаси вас бог, всех, кто будет читать и анализировать эти книги, встать в одну плоскость с авторами всех этих работ и начать обсуждать их проблемы. Наша задача состоит совершенно в другом. На мой взгляд, все эти проблемы, обсуждавшиеся ими, не являются подлинными проблемами. Само обсуждение не имело никакого научного, философского, методологического смысла. Там появлялись разные интересные вещи — например, в работах Асмуса или у механицистов. Но в силу спекулятивности самой постановки вопроса этих проблем никогда раньше не было, и сейчас их тем более нет. Хотя все то, что сделал Зиновьев, есть постановка и решение подлинных проблем, которые из всего этого вытекали.

Костеловский: Как же — проблем не было, а что-то вытекало?

Вытекать могло многое. В моей схеме у Зиновьева была своя традиция, и была ситуация, в которой он был вынужден работать.

Так вот, характер работы вытекает из ситуации. Но ситуация должна быть проблематизирована. Сама ситуация — это не проблемы, это ситуация. Перед деятелем лежат не проблемы, а есть некая социокультурная ситуация, в которой надо действовать. А вот какие проблемы будут поставлены, как они будут поставлены и как они будут разрешаться, определяется не этой ситуацией, а определяется традицией и законами, тенденциями, перспективами развития культуры в мировом смысле. И отчасти это определяется традицией, определяющей принадлежность к культуре данного мыслителя. Проблемы, которые ставятся, не вытекают из ситуации и не отражают ситуацию. Хотя они ставятся в этой ситуации и ею в известной смысле навязаны, детерминированы. Но содержание этих проблем определяется не ситуацией. Из одной лишь ситуации их вывести нельзя.

Мы должны, анализируя все названные выше темы, объяснить, что там происходило. Объяснить их, если хотите, социологически в широком смысле, социокультурно, исходя из предложенных расчленений — традиции, ситуации, социального климата, культурных традиций тех или иных участников. Позиция, например, Асмуса задавалась особенностями его образования, так же как различие между механицистами и деборинцами определялось этим, хотя они вместе создавали единую ситуацию за счет столкновения своих точек зрения. Все это, используя соответствующие методологические средства реконструкции, мы должны объяснить: как по фазам, этапам это развертывалось, для того чтобы объяснить, как Зиновьев стал таким, каким он стал, и почему он обсуждал те или иные проблемы, почему с этого начиналась эволюция его идей,