Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова

хуже, еще тяжелее, но я не в силах описать… Мы уже привыкли к тому, что в 2 часа ночи открывается дверь, полицай зажигает огонь и кричит: “Ауфштэйн!” (“Встать!”) Сразу все встаем, убираем кровати, умываемся, пьем чай с хлебом и выходим во двор. Стоим час. Начинают нас считать. Ждем вторую смену, когда войдет во двор. Замерзаем, пока стоим во дворе.

Мыслимо ли – почти босые все. A иной раз проливной дождь идет или мороз. Я просто не в силах всех переживаний и мучений описать…

Мамочка, я устала. В город нас не отпускают, живем в лесу. Прослышали, что нас переводят на другой завод. Сейчас работаем вместе с украинцами, с французами и с сербами. Мамочка, если можно, тo вышлите посылку – луку и чесноку, – у меня цинга! Не откажите в моей просьбе. А пока до свидания. Передаю вам свой горячий любящий привет и крепко, крепко целую вас. Пишите мне чаще и не забывайте меня. Вышлите адреса всех девочек. До свидания. Целую вас, мамочка, и жду с нетерпением письма. Остаюсь ваша дочь Нонна. Не забывайте меня!»

«Германия. Лагерь Н. 8 декабря 1942 года.

Пишет дочь тебе из (неразборчиво)… что жива, но жизнь… (неразборчиво). Одинока я, нищенка горькая. Здравствуйте, дорогая мамочка и сестренка Люсенька! Кормят нас еще хуже. Суп дают или с листьями от бураков, или с горькими грибами. Его кушать невозможно. Так работаем 12 часов голодные. Я очень похудела. Мне выдали ботинки 45 размера. Ходить нельзя, прямо выворачиваются ноги.

В субботу мы работаем до 12 часов ночи. Без пяти минут 12 стоим и ждем исполнения 12 часов, ждем, как Нового года. Сижу я у машины, гляжу на часы и жду: скоро принесут 100 граммов хлеба и 10 граммов колбасы – это весь наш воскресный паек.

Скоро будет Новый год. Скоро год, как умерла бабушка, скоро пять лет, как нет нашего папы. Следующий праздник – мне сравняется 18 лет. Эти дни пройдут в неволе и в слезах. Позавчера у нас сделали в бараках дезинфекцию – окуривание серой. Пришли мы с работы, а барак запечатан. Нас заставили после 12 часов работы таскать брюкву. Украинки от голода взяли по две-три брюквинки и попрятали под пальто, и, как на грех, начальник стал обыскивать. Многих сильно избили, и начальник сказал, что за этo нельзя нашему бараку два месяца писать письма. И вот сегодня нам объявили об этом. Остаюсь ваша дочь Нонна».

(Письма к родным Нонны Г. из Н. лагеря в Германии)

«15 января 1943 года.

Здравствуйте, дорогие мои родные, миленькая мамочка, Ниночка, Миша и детишки Галочка и Надюша. Сегодня для нас с Таней счастливый день – получили от вас письма. Сегодня утром я стирала белье и так устала – очень много было белья, но Таня прибежала и принесла письмо, и сразу прошла вся усталость.

Дорогие мои родные, когда же это кончится? Как тяжело переносить издевательства! Милая мамочка, если бы вы знали, как тяжело! Но мы с Таней все переносим, и, если перенесем, это наше счастье.

Сейчас здесь холодная зима, но на нас не обращают внимания, хоть ты ходи раздетая – им дела нет. Сволочи сидят в теплой комнате, ничего не работают, только приказывают – сделай то и то, и приходится делать. Будь это у нас, я бы им плюнула в рожу, а здесь молчи и делай, что скажут.

Дорогая Ниночка, ты спрашиваешь (неразборчиво)… люди мои хозяева. Да если бы они были люди! Они не люди, сидят, не работают, и по десяти пар чулок на ногах. А до того, как ты мне прислала мои старые гетры, я ходила на босую ногу. Они это видели и только смеялись. Ниночка, ты не можешь себе представить, что со мной было, когда я получила посылку. Слезы полились от радости. А мои гетры, когда я надела, показались мне теплее их десяти чулок, потому что это мои гетры, из моей родины, где я свободно жила, хотя и не так богато, как мои проклятые хозяева, но жила, как хотела. Ну что же, дорогая сестра, мы им все вспомним, как кончится война. Ниночка, если можно будет, пошли мне мою черную юбку, которая сшита клешем, а то мое платье уже рвется. Этим зверям все равно. Я здесь работаю во дворе, с утра до поздней ночи в их г… тo у коров, то у свиней. Так и проходит наша жизнь. Ниночка, я этих идиотов готова разорвать на куски за все их зверские поступки. Здесь есть русские, их хозяева бьют чуть ли не каждый день. А нас с Таней пусть только попробуют. Сегодня Танина хозяйка кинулась на Таню, но Танька ей показала так, что она отлетела на два метра. Таня ей закричала: “Уйди, косая!” Не знаю, что с ней теперь будет.

Здесь такие люди, они хотят, чтобы мы ходили голые, босые и хорошо на них работали. Нам очень трудно, но придет день, и не нас тогда будут карать, а их за все их проделки. Ниночка, письма мы с Таней пишем часто, а почему не доходят, не знаю. Вас интересует, как нас кормят. Кормят так – лишь бы до весны не умерли, а сами едят, что хотят.

Ниночка, ты не написала, как у вас. Нам все интересно знать. Здесь новостей никаких, кроме работы. Интересно узнать о фронте, как наши воюют. Ведь мы здесь ничего не знаем.

Желаю вам быть здоровыми. Мамочка, не беспокойся, я набралась смелости и вepнусь домой. До свидания. Целую вас всех крепко. Клава».

(Письмо Клавдии Г. к родным)

«Здравствуйте, дорогие мамочка и дядя Шура! Такой радости, как получить ваше письмо, вы себе не можете представить. Я думала; что вас нет в живых или что вы на другой стороне фронта, около своих братьев, а этого я бы очень хотела.

Мамочка, мы здесь живем оторванные от мира, ничего не знаем, ничего не слышим. Хотя бы вы что-нибудь написали – хочется знать, когда нас освободят от этой кабалы.

Мамочка, вы пишете, что послали маленькую посылку. Но я не получила. Мамочка, милая, не нужно мне ничего посылать; я знаю, что вам самим нечего кушать и носить, а я на все махнула рукой; хожу разутая, раздетая, голодная, ладно, лишь бы добраться домой.

Mамочкa и дядя Шура, вы не сможете понять нашу жизнь! Если бы увидели – поняли. Тяжело быть в угнетении, но вы не подумайте, что я изменилась, нет, я не могу покоряться этим негодяем. Здесь, как не подчинишься, выбывают в полицию. В общем, мамочка, не могу писать; когда приедем, все расскажу, что мы с Клавкой, выделывали, несмотря на полицию. А пока до свидания, дорогие. Прошу вас, мамочка, живите дружно с дядей Шурой и ждите Таньку. Ваша Таня».

(Письмо Татьяны Н. к родителям)

«Дорогая моя дочурка, я пользуюсь тем, что Стеша едет домой, и пишу тебе более подробное письмо. По почте приходится посылать очень сдержанные письма. Доченька, Стеша тебе расскажет о том, как мы здесь живем. Я тебя умоляю, не впадай в отчаяние от ее рассказов, не думай, что я обязательно погибну. Я научилась сопротивляться. Словом, я твердо верю, что, я вернусь и увижу тебя. Мы здесь совершенно оторваны от мира, не знаем, что происходит на фронте. Может быть, о, как бы я этого хотела, ты уже в советском городе! Может, даже наш папа вернулся! Но это все мечты, а я хочу тебе сказать самое главное; может, у меня никогда не будет больше случая тебе это сказать! Доченька, Натуся, родная моя, знай, что ты для меня дороже всего на свете, что ради того, чтобы быть с тобой, я могу пойти на то, на что пошла Стеша. Ведь можно жить и без руки. Но если случится, что я не вернусь, не плачь от таких слов, я тебя прошу, но знай, дочурка, что нет на свете ничего хуже человеческого насилия. Знай, что ты должна всегда бороться за правду и свободу. Я твердо верю, что