Наташа в опере. Три истории из «Войны и мира» - Вячеслав Николаевич Курицын

Но опомнилась опять.

Нет, сударик, не поеду,

Говорила я ему:

В вашем городе обычай

Я слыхала ото всех,

Что всех любите словами,

А на сердце никово…

Актриса, игравшая саму себя, рассказывала со сцены историю своих отношений с одним из самых могущественных людей империи. Однако финал житейского варианта этого сюжета еще предстояло привести в соответствии с его сценической версией.

11 февраля 1791 года во время третьего представления «Федула с детьми», когда Лиза пропела последнюю арию, и все зрители осыпали ее рукоплесканиями, императрица бросила ей свой букет. Лиза схватила его, поцеловала и, побежав на авансцену, упала на колени и закричала: «Матушка царица, спаси меня!» Зрители были поражены таким неожиданным явлением. Екатерина встала и с участием и любопытством обратилась к певице. Лиза в ту же минуту вынула просьбу (о сочетании с Сандуновым – В. К.) и подала ее государыне. Екатерина, по сути дела, сочинила и поставила сразу две комические оперы с одной и той же исполнительницей главной роли: одну на сцене придворного театра, другую – непосредственно при дворе. При этом кульминационные моменты в обоих спектаклях – финальный монолог Дуняши и жалоба Елизаветы Урановой на своих гонителей – практически совпали. Скорее всего, букет, брошенный на сцену в конце представления, был своего рода условным знаком, побуждавшим актрису переходить к следующей части спектакля.

Храповицкий и Безбородко на спектакле, конечно, присутствовали. Брильянты, подаренные императрицей на свадьбу, превратились в земельные участки вдоль речки Неглинной, где супруги построили бани, получившие имя Сандуновских.

Театр – неплохая площадка не лишь для нравственного, но и для физического воздействия на оппонента. Михаил Шумский, адъютант Александра Первого, незаконнорожденный сын Аракчеева и алкоголик, повздорил в 1926 году в театре с генералом Букмейером. Генерал по ходу конфликта назвал Шумского бастардом, тот, как вспоминал Николай Греч, надел на лысую голову генерала дынную корку (надо ведь было еще иметь ее с собой в театре!), за что был разжалован и сослан на Кавказ.

В декабре 1848 года кто-то из московских любителей Мельпомены в протест против неурочного, по его мнению, появления на московских подмостках петербургской балерины Елены Андреяновой, любимицы театрального директора А. М. Гедеонова (это она ниже на картинке), по ходу представления в Большом бросил в Андреянову мертвую кошку. Андреянова заплакала, но отважно вышла на сцену и в следующем акте, получив в итоге и гром оваций, и даже стихотворную поддержку: поклонники слали ей оды, а охальников, напротив, клеймили. Историк Андрей Федотов обнаружил в судебном – да, дело расследовалось – архиве такое обращения к «Друзьям мертвой кошки»:

Вчера вся публика и даже все артисты

Восстали вдруг щитом танцовщицы своей,

И вы осталися так гадки и нечисты,

Как то животное, что бросили вы ей!

Она останется талантливой артисткой,

Хоть вам ее талант как на глазу бельмо,

И ваш поступок черный, низкий

Кладет на вас самих позорное клеймо.

В театре города Узел (условный Екатеринбург) происходит одно из центральных событий «Приваловских миллионов» Мамина-Сибиряка – убийство Кати Колпаковой. Чуть позже по пути Кати последовал премьер-министр России Петр Столыпин, смертельно раненый в 1911 году в Киеве в театре, на «Сказке о царе Салтане» Римского-Корсакова… Попасть в зал может кто угодно, и точно обеспечен общественный резонанс.

Вот фрагментик из примечания к статье А. Федотова, тут перечислены мемуаристы, поминавшие Андреянову и ее кошку.

Афанасьев, 1989: 279–280; Берг, 1884: 63–64; Галахов, 1999: 184; Каратыгин, 2011: 313; Соловьев, 1902–1903: 122–124; Стахович, 1904: 7; Плещеев, 2009: 174–176; Пыляев, 2020: 215–216; Усов, 1982: 362.

Это не полный список. Нет в нем Глушковского, который тоже отразил эпизод. Попал он и в словесность – во «Взбаламученное море» Писемского…

Отпустим кошку, ожила и побегла. Расскажу, какой лично мне однажды дали спектакль в Москве, в Большом, в десятые годы нового века.

Перед представлением «Летучего голландца» Вагнера я пил в буфете кофе и деликатно пялился на молодую пару. Красивая, хотя и чрезмерно кукольного облика женщина в коротком платье и мужчина в довольно качественном, но слишком мешковатом костюме, сам несколько мешковатый, обладатель нелепо выглядящего в буфете Большого большого портфеля. Внешний облик персонажей взывал к трактовке их отношений по схеме «капризная королева и ее верный паж», но сцена схеме противоречила.

Красивая заглядывала мешковатому в глаза, брала его за рукав, восхищенно улыбалась, тарталетку возлагала в его уста.

Я бы, конечно, забыл о них при первых нотах, не окажись они моими соседями по ярусу. Я сел раньше, и вдруг они протиснулись мимо меня, сначала с портфелем, а потом и кукольная, почти мазанув меня по щеке изрядной капроновой ягодицей. Между мною и ею было свободное кресло, и мешковатый, неприязненно глянув на меня, демонстративно опустил, как только начал умирать свет, на это кресло портфель – чтобы я не косился на ноги лебезливой королевы. Я уж не стал говорить, что у меня есть билет и на это место (подруга – по имени, что уж тут, Наташа – не пришла на спектакль).

По ходу первого акта соседи продолжали несколько егозить, она по-прежнему брала его руку в свою и улыбалась, но уже как-то иначе вибрировал воздух, будто улыбаться устала… вглядываться я не мог, хотя вопрос о смысле их дуэта продолжал щекотать воображение. Дуэт перелился и во второй акт, который в данной постановке идет встык с первым, без антракта: энергии на таком коротком расстоянии считываются легко, какое-то еще продолжалось угасающее взаимодействие.

И вдруг оно резко оборвалось. Он и Она вздрогнули, что ли, после чего мгновенно как-то обмякли. Будто что-то закончилось.

Словно откатились они, что ли, к старым, что ли, настройкам, стали друг от друга дальше: тут я, впрочем, мухлюю, эта фраза написана изнутри знания, которое пришло секундой позже.

Над сценой или сбоку, вы знаете, в нынешних театрах течет электронная строка с переводом либретто. Мои соседи, конечно, за текстом следили, как это делает большинство находящихся в зале. Меньшинство либо знает текст, либо – как ваш покорный слуга – не особо интересуется, что именно поют, струился бы голос. Тут я и догадался глянуть оранжевые письмена, и понял, что произошло.

Вскоре после старта второго акта Сента начинает петь, что была бы вечно верна Летучему, доведись угодить за него замуж.

Betet zum Himmel, daß bald ein Weib

Treue ihm halt'!

«Счастье и радость с верной до гроба женой» в одном русском переводе, «Пусть небеса помогут ему верность найти!» в другом, сейчас уж не скажу, какой использовался