Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

Мы действительно не представляем, что сегодня у них в головах, у этих бывших оперов ленинградского УКГБ, у пиарщиков, поставленных на государственную службу, у выпускников юрфака Ленинградского государственного университета имени Жданова. Картинки, которые они рисовали для внутреннего пользования, начали вдруг оживать, и даже смотреть на них до невозможного страшно.

Что делать? А они не знают. Обратного заклинания не существует, или их просто никто ему не научил. Выпускник Красноярского политехнического института по специальности инженер-строитель Сергей Шойгу любит носить красивый генеральский мундир с иконостасом наград, в том числе боевых, но быть вождем воюющей армии – скорее всего, это его главный и самый страшный кошмар. Снимать фуражку и креститься, проезжая под Спасскими воротами, ему нравится, а прятаться в бункере – вряд ли. Да и никому из них вообще не хочется ничего менять в своей жизни, и то, что она вдруг начала меняться сама, должно вводить их в оцепенение.

Все, что они делали до сих пор, было подчинено единственной цели – чтобы власть была несменяема и несвергаема, чтобы кроме Кремля, в стране не было мест, где принимаются какие угодно политические решения, чтобы ни избиратель, ни олигарх, ни оппозиционер и помыслить не мог даже в мелочах повлиять на власть. Они давно добились своего, и теперь им не с кем делить ответственность за то, к чему они пришли.

Владимир Путин и строчка в истории

17 октября 2016

Производственный цикл монументальной пропаганды – дело долгое и потому коварное, всегда есть риск не успеть. Так случилось, например, с памятником Юрию Долгорукому – будучи безусловным символом сталинского 800-летия Москвы и послевоенного неоимперского ренессанса, он был открыт только при Хрущеве, в 1954 году, когда уже не был никому нужен; хрущевское политбюро постановило в 1964 году перенести Долгорукого на окраину Москвы, восстановив на его месте раннесоветский обелиск Свободы, но Хрущева отправили в отставку раньше, чем проект был реализован.

Князь Владимир на Боровицкую площадь тоже опоздал – увлечение Владимира Путина легендарным тезкой, судя по всему, прошло. Формальная памятная дата, тысячелетие со дня смерти князя, осталась в прошлом году, а реальный повод для рискованных заигрываний с историей – в позапрошлом; «русская весна», протянувшая новую, довольно кровавую, ниточку из Москвы до Киева, давно сменилась рутиной минских соглашений, геополитические приоритеты сместились с востока Украины далеко на Ближний восток, и даже словосочетание «священная Корсунь», призванное придать присоединенному Крыму еще более сакральный статус, так и не прижилось, о нем уже никто не вспоминает.

Ситуативный культ князя Владимира тихо сходил на нет, а главный государственный монументалист Салават Щербаков все ваял и ваял – хотел бы быстрее, да технически невозможно. Князя и в лучшие годы в Москве ждали немногие, а сейчас, кажется, не ждет вообще никто, но что же – бывают и такие памятники, памятники нереализованным амбициям, несбывшимся надеждам, людской самонадеянности. «Новороссийский» проект Владимира Путина, очевидно, заслуживает увековечения, и жестокая ирония судьбы воскресным октябрьским вечером персонифицировала образ полумифического бородатого мужчины, символизирующего ту кровавую нить, которая связала Россию и Украину в 2014 году.

Это действительно тот случай, которого нарочно не придумаешь – вечером именно того дня, когда на Боровицкий холм привезли памятник князю Владимиру, в Донецке погиб полевой командир Моторола (Арсен Павлов). Знаковая фигура «русской весны» и знаковая смерть – до сих пор так (то есть не в бою, а на территории, контролируемой сепаратистами, и в результате покушения) погибали только луганские знаменитые командиры – Мозговой, Беднов, Дремов; звучит диковато, но сепаратистский Донецк всегда был цивилизованнее и респектабельнее сепаратистского Луганска, луганских командиров убивали одного за другим, в Донецке Моторола – первый.

Дежурные ссылки на «украинскую диверсионно-разведывательную группу» звучат как ритуальное заклинание, поверить в которое сложнее, чем в устранение оказавшегося ненужным боевого харизматика – странные какие-то украинские диверсанты, не трогающие тех, кто еще нужен Москве, и точечно избавляющиеся от тех, чья слава выходит за пределы штатного расписания. Рассуждая о будущей реинтеграции Донбасса, украинские скептики спрашивали – это что же, у нас в Верховной раде Моторола заседать будет? Взрыв в донецком лифте этот вопрос снял, Моторола заседать не будет уже нигде.

Что ж, сам Бог велел, чтобы теперь этот никому не нужный памятник, водруженный на Боровицкий холм, напоминал о донецком Мотороле. Конечно, это не персонально ему памятник, а всей «русской весне» – той, что, по замыслу авторов, должна была быть большой и величественной, чтобы в учебниках истории о Владимире Путине писали как о собирателе земель и воссоединителе России, и той, что в реальности персонифицировалась в том числе (и, возможно, в первую очередь) в непрезентабельном рыжем парне, о котором было много разных легенд и слухов, – автомойщик, морпех, уголовник, – но в любом случае, его жизнь до донецкой войны и без донецкой войны, что бы в ней ни происходило на самом деле, не шла ни в какое сравнение с его жизнью на этой войне.

Это самый грустный феномен донецкой войны – слишком для многих и местных, и россиян она оказалась не просто приемлемой, а даже желательной альтернативой довоенному существованию, вот только никто их на входе не предупредил, что они смертники, причем смертники такого рода, что, даже если не погибнешь в бою, то гарантированно взорвется кабина лифта (популярную в эти часы шутку про социальный лифт шутить не хочется совсем), то есть зависимость именно такая – чем более на слуху твое имя, тем выше вероятность адресного убийства при невыясненных обстоятельствах и, возможно, руками своих. А даже если именно на Мотороле «украинская ДРГ» перестала быть мифом – какая разница?

Моторола был слишком одиозен, чтобы оплакивать его как невинную жертву, – нет, не невинную, конечно, – но все же важно понимать, что смертником он себя сделал не сам. Он прославился как герой репортажей «Лайфньюс» весной и летом 2014-го, и у каждого «друга Новороссии» в семейном альбоме есть селфи с Моторолой – звезд на этой войне было немного, и все звезды спродюсированы российскими медиа, нуждавшимися в ярких и убедительных образах простых ополченцев, противостоящих «киевской хунте». Российское телевидение и близкие к нему пишущие авторы откармливали Моторолу на убой – и откормили. Донецкая война, помимо прочих ее качеств, была первым в России настоящим реалити-шоу такого рода, как в голливудских антиутопиях восьмидесятых, когда бегущий человек, за которым наблюдает зритель, должен погибнуть, и это будет успешным финалом, да и