Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

Похожую судьбу переживает и Калининград – местная обывательская радость поездок за едой в супермаркеты Польши, ставшая гораздо более весомой в эпоху «антисанкций», выглядит теперь рецидивом навсегда ушедшей спокойной эпохи. Польша – это теперь не место, где продается колбаса для калининградцев, а официально признанный источник натовской угрозы, недавние учения НАТО в этой стране стали важным фактором внутрироссийской и прежде всего внутрикалининградской жизни. Патриотическая пресса рассуждает о том, чем должен стать Калининград – плацдармом или котлом, – в учениях Балтийского флота на калининградских пляжах принимают участие венесуэльские, китайские и иранские морские пехотинцы, а местное телевидение в рамках кампании по борьбе с германизацией региона (есть, оказывается, и такая проблема) обнаружило на старых домах вывешенные к футбольному чемпионату 2018 года таблички на немецком языке; мэрия проявляет озабоченность и обещает таблички снять. Калининград – тоже военная земля, «пистолет у виска Европы».

Две новые дивизии в Смоленской и Воронежской областях по 10 тысяч человек каждая, анонсированные в мае Сергеем Шойгу «с целью противодействия наращиванию сил НАТО», позволяют вписать в перечень военных земель и эти два региона. Десять тысяч солдат и офицеров в трехсоттысячном Смоленске делают военную профессию самой массовой, а дивизию – градообразующим предприятием. Культурная жизнь в доме офицеров, экономическая – в «Военторге», военные заказы для девелоперов, военные управляющие компании в ЖКХ – наглядное пособие по милитаризации тихого региона.

Симпатичная молодая женщина в будке паспортного контроля – так в глазах среднего постсоветского россиянина выглядел пограничник совсем недавно. Теперь напрашивается возвращение советского образа этой профессии – человек с собакой, сутками просиживающий в засаде, чтобы не пропустить в пограничную полосу вражеского диверсанта. Когда в обиход вернется словосочетание «Граница на замке»? Кажется, пора. Милитаризация западных окраин России расставляет новые старые приоритеты в массовых взглядах на реальность – близость к Европе, совсем недавно бывшая конкурентным преимуществом по сравнению с другими регионами, сегодня превращается в источник если не проблем и не угроз, то, по крайней мере, принципиально новой для нынешнего поколения россиян жизни, когда европейский сосед – это не тот, к которому можно съездить на выходных в музей или, ладно уж, в супермаркет, а тот, на которого только люди в погонах и могут смотреть – и только в прицел. Туризм, приграничная торговля, культурные связи – все отходит на второй план, превращаясь в какие-то полузабытые слова из девяностых и нулевых. «Школьники приграничного села увидели незнакомца и побежали за подмогой на заставу» – стоит ждать каких-то таких новостей с польской или даже с белорусской границы.

Это действительно вопрос не геополитики, а культуры, жизненного уклада. Перспективы войны между Россией и НАТО никому в реальности не известны, но они и не имеют значения, когда возможность и вероятность такой войны становится медийным, экономическим и бытовым фактором жизни в российских регионах, а профессия военного – более престижной, чем те, которые были в моде до сих пор. Человек милитаризованного общества – это уже не вполне мирный обыватель, это, пусть даже и не призванный, солдат, его мысли занимает война, его тело готово сносить лишения, его гражданское чувство подавлено воинским уставом. Дурацкая мода на футболочки «Армия России» не пришла одна – ее сопровождают и тот крымский БТР, и калининградские учения с китайцами, и новые дивизии в Смоленске и Воронеже. К российскому окну в Европу снова привинчивается решетка, и у окна выставляется часовой. Чем меньше будет масла, тем больше будет пушек – да, разумеется, так патриотичнее, но тем и омерзительнее, потому что это обман – связывать патриотизм только с военной формой.

Тактика гангстера

28 сентября 2016

Сюжет для грустного детективного рассказа: молодой следователь находит в архиве старое нераскрытое уголовное дело. Листает пожелтевшие страницы – сначала от скуки, потом втягивается, не может оторваться, забирает папку домой и уже глубокой ночью при свете настольной лампы понимает вдруг, что вот он, убийца – второстепенный свидетель, показания которого в деле занимают полстранички. Наутро следователь идет к начальству, размахивает руками, пытается что-то доказать, начальство вяло соглашается. Разыскивают того сильно постаревшего свидетеля; оказывается, он давно уже осужден на пожизненный срок за другое преступление. «Тебе оно надо?» – спрашивает следователя его начальник. Следователь настаивает, что надо. Срок давности не истек. Новый судебный процесс, вина доказана, к пожизненному сроку старика добавляют еще десять лет. Финал – разговор следователя с преступником. Осужденный улыбается: «Теперь ты понимаешь, что я правильно сделал, что не побежал тогда с повинной?» Следователь молчит. Конец.

Мы не знаем, в какой момент в Москве стало ясно, кто и при каких обстоятельствах сбил малайзийский «Боинг». Возможно, сомнений не было уже вечером 17 июля 2014 года, возможно – на следующее утро, или через два дня, или через неделю. В любом случае «внутреннее расследование», о котором никто ничего до сих пор не знает, наверняка велось быстро, тщательно и не имело никакого отношения к тому, что говорили российские официальные лица сразу после падения самолета и много месяцев спустя.

У мирового общественного мнения и у украинских властей сомнений по поводу виновности российской стороны не было с самого начала, но кто сказал, что Россия должна была сразу же солидаризироваться с обвинениями в свой адрес? Нет, в своей системе координат Кремль, столкнувшись с данностью в виде сбитого самолета, делал все правильно, и опыт антикризисного пиара после падения «Боинга» заслуживает, наверное, наград всем участникам медийной операции с российской стороны – всем, над кем смеялись журналисты и социальные сети. И Следственный комитет, и Михаил Леонтьев с его отфотошопленными спутниковыми снимками, и «Комсомольская правда» с летчиком Волошиным, и «Алмаз-Антей» с лабораторными испытаниями – все делали общее дело, результатом которого стал максимальный успех в максимально невыгодных для Кремля обстоятельствах.

О причастности российской стороны международная Объединенная следственная группа объявила только спустя двадцать шесть месяцев после крушения самолета. Но и двадцать шесть месяцев – это не предел. Дальше можно будет оспаривать и новые выводы комиссии, придумывать новые версии, убеждать общественное мнение (хотя бы российское), что расследование необъективно и политически мотивированно. А дальше уже или ишак, или падишах – кажется, в сложившихся условиях это единственная возможная тактика. Два года и два месяца – это безусловный выигрыш, которым Россия воспользовалась и продолжает пользоваться с максимальной выгодой для себя. Уже нет ключевых донецких