Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

Владимир Путин, как известно, не любит Кремль, но протокол вынуждает его в нем бывать. Заезжая через Боровицкую башню, он будет смотреть на фигуру бородатого мужчины, поставленную со стороны Пашкова дома, чтобы символизировать его, Владимира Путина, роль в российской истории. Роль оказалась совсем не такой, как планировалось – вот стоит парень, ему было тридцать три года, и это ты втянул его в войну, которая в какой-то момент стала тебе неинтересна. Он стоит у Кремля, он напоминает о роли Владимира Путина в истории, и это довольно спорная роль.

Солдатские матери снова ездят на войну

24 июля 2017

Если брать не политическое и не батальное, а эмоциональное, человеческое измерение донецкой войны, то самый сильный ее эпизод происходит сейчас на наших глазах – алтайская учительница английского языка Светлана Агеева едет на Украину встречаться со своим сыном Виктором, ефрейтором, взятым в плен в июне и находящимся в тюрьме украинского городка Старобельска. Встречу матери с сыном организовали украинские власти, откликнувшиеся на обращение Агеевой к Петру Порошенко, опубликованное «Новой газетой». Агееву в поездке сопровождают журналисты «Новой» и других СМИ, а в Старобельске встречу матери и сына наблюдали и освещали украинские и иностранные журналисты, которым была предоставлена возможность, глядя обоим Агеевым в глаза, сообщить пленному солдату, что он «по украинскому законодательству совершил военное преступление». Украинские комментаторы упрекают журналиста Павла Каныгина и «Новую газету» в том, что они слишком доброжелательны к семье Агеевых, и даже в том, что они называют Светлану «мамой», а не «матерью» солдата. Украинцы пишут Каныгину, что лучше бы он свозил Агееву на могилы украинских солдат, как будто речь идет о каком-то убийце и его невинных жертвах, а не об участниках боевых действий, которые в условиях войны погибают и попадают в плен. Каныгинское робкое «вообще-то это война» встречает протесты украинских журналистов, разделяющих официальную позицию своего государства, согласно которой украинская армия противостоит не солдатам, а террористам.

В том мире, в котором четвертый год живут организаторы встречи в Старобельске, пропагандистский эффект поездки Светланы Агеевой должен быть бесспорным, но публично стыдить мать вражеского пленного солдата – такого все-таки нет в обычаях и традициях войны, это украинское ноу-хау, вдвойне омерзительное, если иметь в виду, что на дворе 2017 год, когда общечеловеческие нравы смягчились до исторического рекорда (грубо говоря, в эпоху, когда мир спорит о туалетах для трансгендеров, принцип «мать за сына» выглядит слишком средневеково). К тому же в соприкосновении с коллективным опытом и памятью российского общества это ноу-хау приобретает дополнительный оттенок, поскольку у нас такое уже было, когда матери солдат, понимающие, что, кроме них, до их детей никому нет и не будет никакого дела, сами едут выручать своих сыновей из плена.

Архетипический сюжет первой чеченской войны, пересаженный на украинскую почву, ставит эмоциональный знак равенства между нынешней Украиной и старой недоброй Ичкерией, имевшей в начале войны довольно широкий круг симпатизантов в российском тылу, которых становилось тем меньше, чем больше российское общество узнавало подробностей той войны, ставшей для него самым травмирующим опытом первого постсоветского десятилетия. Вести себя так, чтобы ассоциироваться у россиян с чеченскими командирами девяностых, – сомнительная тактика, которую не оправдывает никакое поведение российской стороны. Но ответственность за то унижение, которому сейчас семью Агеевых подвергают на Украине, делит с украинским государством и российская власть, три года назад гордившаяся новым обликом российской армии (на продвижение бренда «вежливые люди» пиарщики Минобороны потратили в свое время немало сил), пришедшим на смену несчастным призывникам девяностых и нулевых, но Агеев больше похож именно на тех солдатиков, а вовсе не на универсальных солдат, дебютировавших в Крыму, – имиджевые наслоения с рабоче-крестьянской российской армии слетают на раз, но это далеко не самое печальное во всем происходящем.

Популярная формула «родина бросит тебя, сынок» все же не исчерпывающе описывает отношения официальной России с ее несчастными подданными, в том числе солдатами. Опыт российских пленных на украинской войне показывает, что возвращением их домой Россия все же занимается, а украинская сторона в этом смысле ставит прагматические соображения выше своих слов о «террористах» – ведутся переговоры, идет торг, работает в том числе друг и кум Владимира Путина Виктор Медведчук, деятельность которого хоть и противоречит декларируемым ценностям украинского государства, но признается и поддерживается им. Медведчук публично участвовал в обмене Александра Александрова и Евгения Ерофеева на Надежду Савченко. Интересно, что о Ерофееве сейчас вспомнил и Виктор Агеев, который говорит, что в России Ерофеева убили, – это непроверяемый, но очень характерный слух, потому что в России за возвращением из плена всегда следует исчезновение, и думать в связи с этим можно что угодно.

Владимир Путин гордится своим юридическим образованием и часто о нем вспоминает. Фирменная черта путинского правления как раз и связана с соблюдением юридических формальностей в самых скользких ситуациях: военные без опознавательных знаков, письмо от Януковича с просьбой ввести войска; да даже и вне войн и международных кризисов вся внутренняя политика Кремля, по большому счету, строится на использовании слабых мест и нечетких формулировок в законах. Юристов, которые ведут себя так же, как путинский Кремль, иногда называют бандитскими адвокатами, когда в преступной группировке есть человек с адвокатской лицензией, который заботится о минимизации юридических рисков при совершении самых отчаянных преступлений и делает все для того, чтобы преступников нельзя было поймать за руку. Все вполне законно и при этом крайне безнравственно.

Скорее всего, эта формула – законно, но безнравственно – сработает и в случае с Виктором Агеевым. На очередном витке переговоров при посредничестве того же Медведчука Агеева тихо или не очень тихо обменяют на какого-нибудь украинца из донецких или луганских подвалов, и в этом смысле долг государства перед гражданином будет выполнен. Но что безнравственно – и сам неопределенный статус российского солдата, который подписывает бумаги, делающие его то ли наемником, то ли вообще непонятно кем (Агеев говорит, что после пересечения границы он подписал новый контракт с представителями ЛНР), и публичные унижения, которым он подвергается на Украине, и заведомо мрачная его судьба после будущего обмена, когда какие-нибудь следующие российские пленные будут говорить, что Агеев убит, потому что после возвращения о нем никто ничего не слышал. Эти обстоятельства не подошьешь к делу, но они не менее существенны, чем пленение и возвращение солдата. Несменяемость и неподотчетность власти