Собрание сочинений. Т. 1. Это я. Попытка биографии - Лев Семёнович Рубинштейн

“Зоя с Марьей Корниловной дерутся”, – говорили взрослые. Но говорили не как о чем-то чрезвычайном, а как о досадной рутине.

Был также и их сын Игорь, ровесник и приятель моего старшего брата.

Игорь был высокий, слегка полноватый брюнет с довольно холеным лицом и, главное, с тонкими усиками, благодаря которым многие принимали его за кавказца. Тогда всех кавказцев без разбора называли почему-то “грузинами”.

Однажды Игорь крепко навалял хулиганистому Борьке Тоболкину из соседнего дома.

Тоболкин потом ходил и грозился: “Я этому грузинчику еще покажу. Он у меня…”

Потом куда-то уехали Дудкины. Потом Тоболкин попал в колонию. Потом он оттуда вернулся. Но это уже совсем не интересно.

24

Сергей Александрович шутил с папой

Сергей Александрович Фомин, военный летчик в отставке, вообще любил пошутить. Но особенно он любил разыгрывать и подначивать моего доверчивого отца.

25

У Сорокиных были сливы, но был и Джек

Сорокины жили через забор от нас.

Взрослые говорили: “У Сорокиных сливы”. Это значило, что у них в саду росли три или четыре сливовых дерева и что у них можно было купить сливы на варенье и компот.

Именно купить, и ничего больше. Потому что о попытках заиметь эти сливы каким-либо иным способом, особенно тем, каким мы злоупотребляли в подростковом возрасте, не могло быть и речи: по сорокинскому двору расхаживало масштабное и довольно свирепое собачье существо по имени Джек. Джек был черный, без единого светлого пятнышка.

26

Ребята играли в волейбол на полянке

Про “полянку” я уже упоминал. Играли, да. И в волейбол, и в футбол, и в круговую лапту, и в салочки, ив “колдунчики”, и в штандар, и в “жопки”.

Но сама эта фраза необъяснимым образом наполняет меня наивным, простодушным школярским теплом, как будто в какой-нибудь апрельский день я без пальто и без галош выскочил во время переменки из школы. Буквально на минутку! А ведь сколько радости и даже, в общем-то, счастья.

27

Глеб Вышинский приносил мышь

Был такой. Глеб. Крупный, толстый, добродушный. Обладал мягким южным говором, потому что его отец-полковник был родом из Одессы.

Глеб этот страшно любил всякую живность. Дома у него вечно болтались всякие странные существа вроде каких-то особенных пауков.

Однажды он притащил в школу белую мышку. Девочки визжали. Мальчики выстроились в очередь, чтобы ее немножко подержать в руках. Потом этот Вышинский поступил в ветеринарную академию, и я его с тех пор никогда больше не видел.

28

Володя Волошенко врал

Одноклассник Володя Волошенко врал беспрерывно и по любому поводу. Чаще всего – абсолютно бескорыстно. А иногда – и во вред себе.

Например, он сообщил однажды на переменке, что его отец – тщательно засекреченный крупный авиаконструктор, который запросто ходит в Кремль, прямо к Хрущеву.

При этом все знали, что его отец точил ножи на Перловском рынке. А иногда ходил по дворам со своим точильным станком.

Думаю, что это было чем-то вроде болезни.

29

Елена Илларионовна знала Сашу Черного

Елена Илларионовна, соседка, жена Сергея Александровича Фомина, военного летчика в отставке. Довольно яркая, крупная, громогласная женщина. Позже, уже ближе к 60-м годам, вдруг выяснилось, что она была “из бывших”, то есть из дворянок.

А до этого она тщательно прикидывалась простолюдинкой, говорила “простина” и “тубаретка”.

У нее была мать Ольга Андреевна. Ее я помню плохо. Но помню почему-то, как она соорудила для меня из газет генеральский мундир. В нем я щеголял по квартире примерно час, пока он не порвался.

А еще у Елены Илларионовны была сестра Татьяна, они жили вместе. Отчества у нее почему-то не было. Татьяна и Татьяна. Татьяна была портнихой, обшивала весь двор.

Она была глухая. Не глухонемая, а именно глухая. Она разговаривала. Но поскольку она ничего не слышала, она разговаривала страшно громко. И при этом почему-то басом.

Я помню день своего четырехлетия и помню, кто что мне подарил.

В какой-то момент пришла Татьяна. Она пришла не совсем одна. Вместо ее правой руки я увидел и даже услышал нечто абсолютно инфернальное. Это была сшитая из отходов ее профессиональной деятельности, из разных лоскутков и тряпочек кукла, надеваемая на руку. Вместе с ней она и вошла. И кукла эта судорожно зашевелилась. И некоординированно задвигала своими тряпочными руками. И эпилептически задергала своей ватной башкой. И залопотала что-то невнятно-поздравительное оглушительным и неуправляемым полубасом-полуфальцетом, какой умеют издавать только глухие люди, не слышащие самих себя.

В моих ушах, кажется, до сих пор звучит тревожным фоном всей моей последующей и уже, можно сказать, почти прошедшей жизни мой собственный гомерический рев. До сих пор, когда я вспоминаю об этом сверхчеловеческом вопле вселенского ужаса перед Непостижимым, мне хочется зажать уши.

Эту куклу торопливо унесли туда, откуда ее принесли, и я ее никогда больше не видел.

К своей “куклофобии” я еще вернусь, чуть позже.

Несмотря на “тубаретку”, Елена Илларионовна время от времени цитировала какие-то стихи, запомнившиеся ей, видимо, с ее гимназического отрочества. Так я однажды услышал от нее неведомое прежде имя Саша Черный. Про такого поэта, вообще, не очень-то знали тогда.

Она цитировала на кухне смешные стихи поэта со смешным мальчишеским именем. Мне это нравилось, я смеялся и тоже запоминал наизусть: “Ревет сынок. Побит за двойку с плюсом”.

Очень как-то была насущна и злободневна для меня тогда эта “двойка с плюсом”.

30

То и дело падало напряжение

Да, все время падало напряжение. Это отражалось на работе телевизора. Рядом с телевизором стоял трансформатор, который надо было постоянно переключать туда-сюда, в зависимости от напряжения, которое неуправляемо скакало то вверх, то вниз.

От этого телевизор все время портился, в нем перегорали какие-то лампы, и приходилось звать Женю из соседнего дома. Женя был, что называется, “золотые руки” и к тому же добрый и отзывчивый дядька. Он приходил с потрепанным чемоданчиком, похожим на тот, с которым я ходил в баню. В чемоданчике были какие-то инструменты, паяльная лампа и еще чего-то.

Женя был, в общем-то, безотказный, к тому же и брал за работу совсем немного.

Проблема состояла лишь в том, что его довольно редко удавалось застать трезвым.

31

В кино шел интересный кинофильм

Мне пять лет. Моему четырнадцатилетнему старшему брату, на чье попечительство родители оставили меня в тот летний день, и его приятелю-соседу Юрке Винникову остро приспичило в четвертый раз увидеть это чудо из чудес, это сладкое наваждение, свалившееся на их счастливые головы, головы послевоенных подростков, такого невероятного, такого ослепительного,