Собрание сочинений. Т. 1. Это я. Попытка биографии - Лев Семёнович Рубинштейн

Нам с братом хотелось слушать что-нибудь быстрое, ритмичное и иностранное. Отец все время норовил поставить пластинку с песней “Цып-цып-цып, мои цыплята” на азербайджанском языке в исполнении детского хора. Мама просила поставить Первый концерт Чайковского для фортепиано с оркестром в исполнении Вана Клиберна, в те годы одного из главных любимцев советских женщин с культурными запросами.

33

Папа громко кричал

Отец был человеком импульсивным и вспыльчивым. Чуть что – начинал кричать. Но очень быстро остывал.

В раннем моем детстве у каждого члена нашей семьи было прозвище, придуманное мамой.

Я, понятное дело, назывался Пищалкой, потому что постоянно ныл и капризничал тоненьким голосом.

Брат был Доедалкой. И вот почему.

Когда началась война, ему было три с половиной года. Они с мамой, чудом успевшие уехать из приграничной полосы, из маленького литовского города, попали в эвакуацию в Уфу, где пробыли до 44-го года. Брат, как и многие мальчики и девочки его поколения, сильно недоедал в те годы. С тех пор и на всю оставшуюся жизнь он сохранил привычку собирать со скатерти хлебные крошки и отправлять их в рот.

Пищалка, то есть я, родившийся и росший уже после войны в относительной сытости, все время капризничал и что-то ел, а от чего-то шумно и темпераментно отказывался. Когда я оставлял что-нибудь в тарелке, брат с готовностью все доедал.

Я поначалу думал, что он делает это из любви ко мне, то есть для того чтобы мама меня не ругала за то, что я не доедаю суп или кашу. И очень я был раздосадован, узнав, что он делает это по совсем другой причине.

Мама прозвища не имела. Что и понятно – она же сама придумывала всем прозвища. Бабушка тоже не имела. Или имела, но я не помню какое.

А папа назывался Кричалка.

34

Буян гремел цепью

Буяном звали рыжеватую бестолковую дворнягу, жившую в нашем дворе в деревянной будке. Я даже не помню, кому он конкретно принадлежал, этот Буян. Какой-то он был общий.

С ним были связаны и некоторые неприятности. Так он однажды ни с того ни с сего тяпнул за ногу почтальоншу тетю Катю, и та некоторое время грозилась заявить в милицию, пока не получила от мамы пять дореформенных рублей.

А в другой раз он схватил меня за сатиновые шаровары и, несмотря на мои истошные крики “Буян! Нельзя! Буян! Фу!”, стянул их вниз, причем вместе с трусами.

И все бы ничего, но это видела Таня Синотова, самая первая моя любовь, с которой мы, когда нам было по четыре года, ходили по двору, взявшись за руки.

Кто-то из немецких переводчиков, переводя этот мой текст, перевел “Буяна” как “хулигана”.

“Хулиган гремел цепью”. Что это значит? Ничего, разумеется. Чушь какая-то! Просто в русско-немецком словаре слово “буян” переводилось как “хулиган”, “смутьян”, “нарушитель порядка”.

В следующих изданиях по моей настоятельной просьбе “хулиган” был исправлен на “Bujan”.

35

Саша Смирнов завидовал, какие у меня марки

И я, и Смирнов увлеченно и азартно собирали почтовые марки. И начали мы этим заниматься почти одновременно.

Но у меня марок было почти вдвое больше. Все просто: у меня был старший брат, от которого ко мне перешли какие-то старые марки. Были среди них даже неизвестно откуда взявшиеся марки Третьего рейха, в том числе и с профилем Гитлера.

А у Смирнова была только сестра, к тому же младшая.

И он мне немножко завидовал, хотя виду не подавал.

Когда у нас появлялось хоть сколько-нибудь денег, мы ехали в “Детский мир”, где на втором этаже расхаживали какие-то хмыри с кляссерами в карманах и шепотом предлагали “колонии” или марки только что освободившихся от тяжкого колониального гнета новообразованных государств Африки и Азии. Эти марки были не такими ценными, как “колонии”, которые исчезали с карты мира одна за другой, но, в общем-то, тоже довольно ценными.

Однажды мы со Смирновым затеяли поход в планетарий. Всяческим космосом и научно-фантастическими межгалактическими путешествиями мы тоже интересовались, и даже очень.

И его, и моим родителям эта идея показалась вполне похвальной, и они выдали каждому из нас по рублю “новыми” на текущие расходы.

И мы поехали.

По дороге Смирнов сказал: “А давай просто так заедем в «Детский мир». На пять минут. Посмотрим, что там. А потом сразу же в планетарий”.

Ну, меня долго уговаривать не пришлось. И мы заехали в “Детский мир”. На второй этаж.

Дальше понятно? Ну правильно, мы тут же купили серию из четырех лаосских марок со слонами (это я) и серию из трех цейлонских (это он) с яркими экзотическими цветами.

Какой уж там планетарий! Нам едва хватило на два мороженых по 15 копеек.

Вернувшись домой, мы, как нам показалось, довольно артистично и, судя по всему, правдоподобно делились каждый со своими родителями восторженными впечатлениями от посещения планетария. Родители ничего такого не заподозрили.

Нам было чуть-чуть стыдно, но лишь чуть-чуть.

36

Он умел шевелить ушами

Если Смирнов завидовал моей коллекции, то я завидовал его умению шевелить ушами. Посредством этого своего дара он умел привлекать внимание девочек.

37

Потом и я научился

Потом и я научился. И я, надо сказать, превзошел в этом искусстве своего учителя. Потому что он умел шевелить только обоими ушами вместе, а я умел (умею, кстати, и теперь) шевелить ими как вместе, так и каждым по отдельности.

При случае могу показать.

38

Полина Мироновна сказала, что ее Борька – тупица

Полина Мироновна – мать Бори Никитина. Это который “разбил голову камнем”.

Она часто приходила к моей маме, и они подолгу разговаривали обо всем на свете.

Он была откуда-то, кажется, из Белоруссии и говорила примерно так: “Ваш-то Левка молодец, способный к учобе (мама не вполне разделяла эту точку зрения). А мой-то Борыс (она говорила “Борыс”) – тупой совсем. Совсем тупица. Не можэт он нормально учыться”.

Мне и тогда, и сейчас кажется, что она сильно преувеличивала. Борька не был тупицей. Он просто почти совсем ничего не читал, и поэтому с ним было не очень интересно.

39

Мужа Клавдии Ефимовны звали Михаил Борисович

Ну да, именно так и было. С этой семейной парой – их фамилия была Ароновы – дружили мои родители. Они жили в соседнем доме. У них была дочь Рита, моя сверстница, и сын Боря, ровесник моего старшего брата.

Потом Боря ушел служить во флот, откуда вернулся грубоватым прямолинейным парнем с довольно плоским взглядом на окружающий мир. Так, например, он слегка презирал моего брата за его узкие, “стиляжечьи” брюки. Сам он щеголял в широченных матросских клешах,