Собрание сочинений. Т. 1. Это я. Попытка биографии - Лев Семёнович Рубинштейн

и лаконичных, но острых взлетах мелодии, в чеканном, сдержанном ритме песни слышится стремительная, нарастающая сила, мужественный пафос труда и борьбы свободных народов”.

А поезд “Москва – Пекин“!

“Пошли смотреть «Москву – Пекин»! – кричит Смирнов. – Сегодня как раз!” – добавляет он, не очень понятно для окружающих, но зато очень понятно для меня.

Недалеко от нас – железнодорожная платформа, куда мы иногда, за неимением чего-то более увлекательного в нашей, в общем-то, монотонной и монохромной полудеревенской жизни, ходим гулять.

А раз в два дня, то есть через день, ровно в шесть часов вечера мимо нашей платформы, гудя и пуская пар, почему-то слегка замедляя в этом месте свою торжественную поступь, проходит поезд “Москва – Пекин“.

Ох, “Москва – Пекин“. Не забыть мне тебя. Я как будто прямо сейчас вижу проплывающие мимо квадратные окошки с собранными по бокам занавесками, а в них – лампочки с оранжевыми абажурами. Я вижу людей, сидящих у этих лампочек. Они, равнодушно позевывая и делая вид, что им все равно, смотрят в окошки, за которыми, потерявшись в зимних сумерках, стою я и смотрю – никак не равнодушно, нет, а с жадным любопытством – на эти лучащиеся теплым светом окна, стараясь если не разглядеть, то хотя бы представить себе во всех подробностях этих неведомых счастливцев и счастливиц, которые теперь лишь в самом начале большого пути, которым только еще предстоит эта великая радость – сидеть, лежать, читать, есть, пить и вообще жить поживать за этими окошками. И это будет длиться долго, бесконечно долго, дней десять, наверное, если не больше. А потом ведь еще и обратно, небось! Вот как выглядит настоящее счастье! Вот как!

60

Мне не разрешали переходить через дорогу

Мы жили рядом с Ярославским шоссе. Мне было строго запрещено перебегать через дорогу. Но, разумеется, мы носились туда-обратно, потому что на той стороне было очень интересно.

За шоссе начиналась дорога на Водокачку. Это такое было странное место, где действительно находилась Водокачка, снабжавшая, как говорили, питьевой водой чуть ли не сам Кремль, а заодно и центр столицы.

Но были там также и несколько жилых домов, где жили семьи тех, кто обслуживал эту Водокачку.

На этой Водокачке жил мой школьный приятель Вова Гусев, мальчик хороший и положительный, но обладавший поразительно писклявым голосом. А его одноногий дедушка умел показывать карточные фокусы и, когда был в настроении, показывал их и нам.

61

Однажды я чуть не угорел

Павлик Аронов был старше меня на целый год, поэтому я ему слепо доверял. Однажды, когда мы с ним сидели у меня дома, а мама куда-то отлучилась, Павлик предложил сжечь в печке старые газеты, лежавшие стопкой на полу.

Это дело показалось мне привлекательным – разжечь огонь всегда приятно. И вообще – это вроде как взрослое занятие.

Мы напихали кучу газет в топку и подожгли их. А заслонку, конечно, не открыли. И весь дым повалил в комнату.

Очень скоро у меня началась рвота, и Павлик совершенно растерялся. Потом рвота началась и у него. Потом пришла мама, открыла окно и стала ужасно ругаться на нас.

Больше мы никогда так не делали.

62

Галя Фомина училась в педагогическом институте. Когда я ее спросил, почему идет дождь, она стала объяснять и начала так: “В нашей стране много морей и рек…” Дальше я не понял и не запомнил

Это, мне кажется, совсем не нуждается в комментарии. Можно было бы, конечно, сказать, что здесь хорошо заметны устойчивые дидактические приемы и методы, навязываемые в те годы будущим педагогическим работникам. Но зачем?

63

Саша Смирнов имел привычку пердеть в помещении

Это да, это правда.

Один мой педантичный и неравнодушный читатель-слушатель, из лингвистов, заметил мне, что слово “пердеть” означает скорее производство звука, чем производство запаха. Что беззвучно не пердят, а пердят непременно озвученно. И вообще это слово родственно слову “петарда”. А то, что я имею в виду, называется как-нибудь иначе, например “портить воздух”.

Скорее всего, так и есть. Но в моем детстве и, главное, в моем окружении словом “пердеть” обозначались все возможные проявления этого физиологического феномена – хоть звучащие, хоть беззвучные.

64

Слышно не было, но сильно воняло

Да, довольно заметно.

65

Он не признавался, что это он

Не только не признавался, но со страстью, честно глядя прямо в глаза, клялся и божился (то есть не божился, конечно, а просто говорил “честное пионерское”), что это не он. И слегка при этом косился, подлец, в мою сторону.

66

Я учился кататься на велосипеде

Сначала был трехколесный. Именно на таких устраивались гонки по длиннющим коридорам коммуналок с обязательным сбиванием корыт и наездами на тетю Зою, несущую в вытянутых руках кастрюлю с борщом. Бывали последствия.

Трехколесный велосипед исчезал куда-то вместе с молочными зубами, а взгляд начинал тоскливо косить в сторону стеклянной витрины магазина “Культтовары”, где тебе заговорщицки подмигивал настоящий двухколесный “Прогресс”. Или, скажем, ХВЗ.

“Ты помнишь, что такое ХВЗ?” – спросил меня недавно мой однолетка-приятель. Ха, еще бы я не помнил ХВЗ, если именно на этой тяжеленной дрыне мой старший брат догонял грузовик на Ярославском шоссе, а грузовик возьми да и затормози, а потом, ясное дело, кровища рекой, свороченный набок нос, а завтра, между прочим, выпускной вечер в школе – ну, в общем, понятно.

Считалось, что ХВЗ перейдет потом ко мне, но ко мне перешло лишь то, что от него осталось, а именно килограммов пятнадцать металла, несколько лет спустя сыгравшие решающую роль в межотрядном соревновании по сбору металлолома.

ХВЗ, кстати, – это всего лишь Харьковский велосипедный завод.

Долго не было у меня велосипеда. Нет денег, негде держать, “исправь сначала тройку по алгебре”, то, се…

Но я очень мечтал о нем.

В своих мечтаниях я был близок к галлюцинациям – я как бы чуял свежий запах машинного масла, я слышал шуршание крафтовой бумаги, которую следовало безжалостно ободрать, чтобы явилось миру во всей своей красе это никелированное чудо.

Я как бы отворял с уютным скрипом кожаную, похожую на кобуру сумочку с гаечными ключами, масленками, кусочками запасной резины. А звонок? А пружинки под скрипучим седлом? А про фонарик забыли, что ли? Ну как же так можно – забыть про фонарик?

Мечтал. Хотя и кататься я толком не умел. Ездил иногда на чужих великах, страшно вихляя и норовя устремиться в ближайшую канаву с лопухами и крапивой.

Садиться на него и слезать с него на ходу, перекидывая ногу через седло, я не научился никогда. А уж о езде без рук вообще не могло быть и речи.

Однажды папа все-таки купил мне велосипед. “Орленок”. Шикарная вещь.

Я им пользовался целых три дня.