Собрание сочинений. Т. 1. Это я. Попытка биографии - Лев Семёнович Рубинштейн

Первые два я посвятил укреплению своих велосипедных умений и навыков. К концу второго дня я обрел, как мне показалось, кое-какое мастерство.

А на третий день я отправился на нем в булочную. Подъехал к булочной, слез не без труда с велосипеда и сказал вертевшемуся рядом пацану: “Я сейчас. Я быстро. Посмотришь?” “Посмотрю, – ответил пацан. – Давай. Иди. Только не долго”.

Я и пошел. И это было действительно совсем не долго. Но ему хватило.

67

Я стеснялся сказать, как меня зовут

В детстве я ненавидел свое имя, стеснялся его, страстно мечтал, чтобы меня звали как-нибудь по-другому.

С чем это было связано? Может быть, с тем, что, будучи ребенком мелковатым и тощим, я гордо именовался Львом, то есть буквально царем зверей, что ни в малейшей степени не соответствовало моему самоощущению.

Некоторое, недолгое, впрочем, время я мечтал зваться Петром. Почему именно Петром? Не знаю. Петром, и все тут. И даже, помню, знакомясь в детской поликлинике с каким-то сверстником, так я Петром и назвался. Потом, разумеется, последовало неизбежное позорное разоблачение, ибо в какой-то момент подошла моя мама и назвала меня по имени, причем, как легко догадаться, вовсе не Петром.

Впоследствии оказалось, что не один я такой и что очень многие в детстве испытывали непреодолимое отвращение к собственным именам. Объяснение этого феномена предоставим психоаналитикам, а сами ограничимся лишь констатацией.

68

Однажды я увидел такую огромную гусеницу, что не могу забыть ее до сих пор

Однажды я увидел такую огромную гусеницу, что не могу забыть ее до сих пор.

Вот, собственно, что мне захотелось рассказать и что я рассказал.

69

Меня укачивало и рвало

Это было мучительное раздвоение. Я обожал ездить в автомобиле. Но я не мог высидеть там дольше получаса. Меня действительно начинало страшно укачивать, я мучился, бледнел, и в конце концов меня рвало. Мама знала об этом и всегда держала наготове бумажный пакетик наподобие тех, что выдают в самолетах.

70

Однажды, войдя без стука в комнату Гали Фоминой, я увидел впервые

Эта Галя была девушка веселого нрава. Вокруг нее всегда вились какие-то молодые люди, чаще всего почему-то курсанты летных училищ. Уж не знаю почему. Летчиком в отставке был ее отец Сергей Александрович. Но это, согласитесь, не очень убедительное объяснение.

Однажды, войдя без стука в ее комнату, я увидел неодетую Галю в объятиях неодетого юного летчика и как-то сразу понял, что происходит. Не зря же все-таки мой старший брат тратил время и силы на расширение моего кругозора.

71

Однажды, одержимый ужасными предчувствиями, стремительно вбежал

Ну, тут понятно, что весь фокус состоит в том, что остался неназванным сам субъект описываемого события. Также осталось неизвестным, куда же “стремительно вбежал” этот аноним.

72

Пришли, но с большим опозданием

То же самое. Кто “пришли”? Куда “пришли”?

73

Всю ночь бушевал ветер, также была и гроза

Здесь и далее – как бы отчасти зловещий фон для неведомых и не названных, но безусловно мрачных событий. “Также была и гроза” – графоманский канцеляризм. Это нарочно.

74

Была ужасная погода, все изменялось и текло

Ну, во-первых, здесь имеет место нарочито туповатый каламбур на тему “все течет, все изменяется”.

Шутники тех лет часто говорили: “Все течет, и все из меня”.

Таким, помню, образом беспрерывно шутил Сергей Александрович Фомин, наш сосед, военный летчик в отставке.

Если это происходило в присутствии моих родителей, они, как правило, принужденно и коротко смеялись. А я смеялся искренне и с большой готовностью. Я тогда вообще любил все “юмористическое”, причем практически без разбора. Все карикатуры в “Крокодиле”, все шутки конферансье в эстрадных концертах, транслируемых по телевидению, все, что проходило по ведомству юмора и сатиры, радостно и благодарно отзывалось в моей открытой настежь душе.

Кроме этого, здесь неожиданно “прорезалась” метрически организованная речь. Внезапный переход от “прозаической” к “стихотворной” речи и обратно – вообще один из излюбленных приемов моего письма.

75

Из-за угла повеял ветер, принес прохладу и тоску

Ну и здесь тоже. Квазиграфоманская квазилирика.

76

Ударил гром, возникла скука, смятенье пенилось в груди

И здесь тоже.

77

Во тьме свистело и сверкало, град в крышу страшно колотил

И здесь.

78

Верхушки елей трепетали, повисли тучи над крыльцом

И здесь.

79

Вначале было как в начале, но все закончилось концом

И здесь. “Все закончилось концом” – тоже туповатый каламбур. Как бы для смеха. Впрочем, я неоднократно замечал, что при устном исполнении текста в этом месте действительно часто смеются. Ну и хорошо, пусть.

80

Все было надо мной как прежде, но подо мной шаталась твердь

И здесь.

81

Кружили, падали и плыли, и уходили кто куда

И здесь. Хотя и опять же остается неясным, кто или что “кружили, падали и плыли”. Но это как раз и хорошо, считает автор.

82

В тот день все было как обычно

И здесь. Но здесь еще и намек на некоторое как бы начало, причем заметно клишированное, некоторого как бы повествования.

83

Я встал, оделся…

Завершать текст формулами и конструкциями, свойственными не столько финалу, сколько “зачину” текста, я тоже очень люблю. Так, например, мой текст, который называется “Вопросы литературы”, заканчивается словами “Впрочем, все по порядку”.

Прием сам по себе, конечно, не сказать чтобы совсем уникальный.

Можно вспомнить разное еще.

Например, цветаевский “куст, особенно рябину”.

Кстати, об этом кусте и особенно рябине.

Была у меня знакомая, ужасно почему-то боявшаяся коров.

Когда мы гуляли по какому-то дачному месту, а вдалеке лишь обозначалось коровье стадо, она требовала немедленно и радикально менять маршрут.

Я однажды сочинил про нее (и от ее лица) некоторую, не знаю, эпиграмму не эпиграмму, но что-то в таком роде:

Не страшны мне ни львиный рык,

Ни оскорбительное слово.

Но если на дороге бык

Стоит. Особенно корова…

Одним словом, в тот день все было как обычно. Я встал, оделся…

Ну вот…

Как сумели, так мы все это дело и прокомментировали.

А теперь давайте все же попробуем прочитать прокомментированный нами текст еще раз. Вдруг в этот раз он окажется хоть немножко другим?

Перечитывание – это вообще особый процесс, особый культурный и, можно сказать, творческий феномен. Перечитывая в разном своем возрасте и в разных жизненных обстоятельствах один и тот же, казалось бы, текст, мы обнаруживаем, что это не вполне один и тот же текст, что это совсем разные тексты, всего лишь похожие друг на друга. Но близнецы ведь