Собрание сочинений. Т. 1. Это я. Попытка биографии - Лев Семёнович Рубинштейн

многочисленные знакомые и незнакомые тезки злополучной Таниной куклы, но визуальным образом самого имени Катя на долгие годы стала для меня эта страшная, торчавшая из целлулоидной кукольной спины пуговка на веревочке. Именно она, эта маленькая, но смертоносная, как ядерная кнопка, пуговка и звалась Катей.

Шли, как говорится, годы. И однажды мы с другом Смирновым решили поиграть в интересную игру – в смертную казнь. Это он, он придумал, не я! Честное слово! А я лишь согласился.

В общем, нашли в сарае ржавый ничейный топор. Рядом с сараем обнаружилась колода для колки дров. А кого бы нам казнить, мы долго придумать не могли.

“А давай, – говорит Смирнов, – возьмем у Таньки Белецкой куклу. Все равно валяется без дела за сундуком. Она и не заметит. Она уже давно про эту куклу забыла. У нее новая есть”.

Я почему-то не стал рассказывать другу Смирнову о своих особых отношениях с этой валявшейся за сундуком куклой и даже не стал ему сообщать, что мне известно ее имя. Я просто тотчас же, без малейших сомнений и уколов совести согласился лишить ее жизни.

Мы тихонько вытащили из-за сундука эту старую пыльную Катю. Отнесли ее во двор. Отрубили ей голову. Правда, не с одного удара, потому что шея ее была тряпочная и топор в ней застревал.

Потом от греха подальше утащили куклу вместе с отрубленной головой в угол двора и закопали там среди лопухов и крапивных зарослей.

Таня и правда ничего не заметила. Она про эту обезглавленную нами Катю, повторившую трагическую судьбу Марии Стюарт, действительно забыла.

52

Отец Юры Степанова был беззубый, мать толстая, а сестра придурочная

Про Юриных отца и мать все более или менее правда. А его сестра никакой придурочной не была. Она была, как говорили взрослые, просто “ужасно некрасивой”.

Я тогда про красоту ничего особенно не понимал, поэтому просто повторял за старшими – скверными и безжалостными – мальчиками слово “придурочная”.

53

Сестру звали Юля

Ну да, именно так ее и звали, ничего особенного. Просто констатация. Просто, когда я писал текст, постарался вспомнить ее имя. И вот вспомнил.

54

У меня не было сестры, а был брат

Сестры у меня не было, это чистая правда. И я почему-то слегка завидовал Павлику Аронову, у которого была сестра Зина. Я ее запомнил студенткой. Она шла вечером со станции с рулоном ватмана в левой руке и с мороженым в правой. А кудрявые ее волосы развевались на весеннем ветру. Она шла и неизвестно чему улыбалась.

У меня сестры не было, а был брат.

Вот что я, например, помню.

Один из первых более или менее теплых дней. Я гулял уже не в шубе, а в длинном, на вырост, пальто с хлястиком.

Уже почти вечер. Стол накрыт. На столе нарезанный сыр с ярко-красной корочкой. Только что мама отдала мне цифру “2”, выковырянную из этой корочки. Я держу эту красивую цифру в руках и думаю, во что бы мне с ней поиграть.

Потом приходят две девочки и три мальчика. Брат открывает им дверь. Они что-то ему говорят и суют в руку что-то, завернутое в оберточную бумагу. Вот книга “Два капитана”, вот флакон одеколона, вот перочинный ножик, вот еще что-нибудь.

Брат не очень естественным голосом говорит каждому по очереди “спасибо”, и все входят в комнату. Девочки слегка одергивают платья, мальчики синхронно достают из нагрудных карманов расчески и причесываются.

На столе, кроме упомянутого сыра, – салат и шпроты. В вазе – яблоки. Из кухни уже пахнет пирогом. Но пирог позже, к чаю.

Еще лимонад, про который мне строго сказано, что он “для гостей”. Но мне все равно налили полстакана, чтобы я смог чокнуться вместе со всеми.

Потом патефон, “Рио-Рита”, танцы. Девочки – с девочками, а мальчики вообще не танцуют, стесняются.

Они все уже взрослые, не то что я. Мне четыре года всего, а брату и его гостям целых тринадцать.

Это пятое апреля, день его рождения. Брата уже довольно давно нет на этом свете, а память, ни на что не обращая внимания, как ни в чем не бывало знай себе делает свое дело.

55

Брат сказал, что сегодня умер Сталин

Я уже совсем большой, мне уже пару недель как шесть лет. Я лежу с очередной ангиной. Я выздоравливаю. Но глотать все еще больно. Мама пошла в аптеку за стрептоцидом, и ее все нет и нет. На этажерке, покрытой кружевной салфеткой, стоит, подмигивая изумрудным глазом, трофейный радиоприемник. Я слушаю все – от гимна до гимна. Но сегодня это все звучит как-то совсем не так.

Нет утренней гимнастики (преподаватель Гордеев, пианист Потапов). Нет “Пионерской зорьки”. Не слышно ни баритона Бунчикова, ни тенора Нечаева. Нет ни Буратино, ни Чиполлино. Никто не разучивает со мной песню “Эх, хорошо в стране Советской жить” (“А теперь прослушайте этот куплет в исполнении детского хора!”). Никто не загадывает мне загадки (“Угадайка, угадайка, интересная игра”).

А куда подевались произведения советских композиторов? А куда делись сами композиторы? Куда делся в тот день композитор Сергей Прокофьев, я узнал много позже – совсем не до него было в те дни.

Ничего нет. В томном блаженстве выздоровления я слышу только очень медленную и ужасно скучную музыку и голос Левитана, знакомый по Первому мая. Но сегодня же не Первое мая! Да и голос совсем не праздничный.

Что случилось? О чем речь? Сталин заболел? Так ведь и я заболел – что ж тут такого? Поболеет и встанет.

Да нет, не просто заболел. Да нет, не встанет. Из школы пришел старший брат. Он уже совсем большой, ему пятнадцать. Он уже совсем большой, но он в слезах.

Брат сказал: “Умер Сталин”…

56

Брат меня ударил, потому что я смеялся и кривлялся

…И я непонятно отчего начал вдруг ерничать и кривляться. Забыв про больное горло, я стал громким, дурацким, петушиным голосом передразнивать торжественную и скорбную интонацию брата. А он – от страха ли, от чего ли еще – так треснул меня по уху, что я отлетел в угол и заревел тоже. Так мы оплакали нашу общую потерю.

57

Папа бросил курить

Буквально в этот день папа действительно бросил курить. А до этого я всегда видел его с папиросой в зубах. Курить они бросили вместе – отец и сосед Сергей Александрович, военный летчик в отставке.

58

Мы мечтали, чтобы скорее была война

Натужный идиотический индюшачий милитаризм последних лет, существенно к тому же поощряемый и подогреваемый телевизионным экраном, не такой уж для меня большой сюрприз.

Потому что в этих наших крикливых “можем-повторителях” я, как ни странно, узнаю самого себя.

Да, самого себя. А также друга