О музыке. Лекции и интервью - Карлхайнц Штокхаузен

в безэховой камере: это сложная среда для музыкантов, но тотальное отсутствие реверберации гарантирует, что любая нота любого инструмента может свободно соединяться с соседней нотой. Композиторы по своей природе мыслят безэхово; разум композитора по определению пространство, где нет эхо. В первые годы радио безэховые условия для записи музыкальных передач были обязательны. Сегодня в продаже и онлайн можно найти записи классической музыки в безэховом помещении, которые позволяют предположить, что некоторым произведениям точечной музыки, которые кажутся хаотичными и перегруженными при исполнении в помещениях с реверберацией и в концертных залах, может подойти исполнение в помещениях с акустической звукоизоляцией. Точечная музыка как мысленный эксперимент восходит к монофонической записи, мертвой студийной акустике и ограниченному пониманию роли реверберации в восприятии. Безэховая камера и отсутствие в ней реверберации создают покров тишины над музыкальным действием, что имеет смысл и в контексте случайных композиций Джона Кейджа.

Классический идеал камерной акустики и уменьшенного резонанса, где можно расслышать все сложные полифонические структуры, возник в эпоху позднего Возрождения, когда появились небольшие консорты инструментов, которые подобно органным трубам, обладающим одинаковым тембром, но разной экспрессией, стремились гармонизовать самые маленькие и высокие инструменты с самыми большими и низкими. В оркестровой пьесе «Spiel» («Игра», 1952) Штокхаузен обращается к этой проблеме, утверждая равенство (Gleichberechtigkeit – равноправие) звучащих и «молчащих» сегментов сериальной длительности, сделав более тихие звуки относительно длиннее, а более громкие – короче, как если бы громкость была фиксированным квантом энергии, который нужно было тонко распределить по временной поверхности или же взорвать одновременно.

13 Пуантилистская музыка возникла под влиянием информатики – как ответ на технологии обработки данных, которые изначально разработали для текстов и только затем стали использовать для распознавания голоса, создания музыки и ее анализа. На уровне минимальной единицы текстовая передача сокращается до отдельных букв, а музыкальная композиция – до отдельных нот. Задачей информатики было создать процесс, который соединял бы отдельные буквы в слоги, затем в слова, а затем и в содержательные сообщения. Так же как в биологии и химии, задача объяснения эволюции примитивных данных в функционально содержательные комплексы вызвала к жизни поиск правил связи. В химии образование элементов в соединения объясняется врожденной способностью к соединениям, или валентностью. Языковые правила образования слов и связей, безусловно, сложнее и многомернее. Теория информации Шеннона выдвинула необычную гипотетически пошаговую стратегию отхода от полностью непредсказуемого процесса сборки (assembly process) через этапы возрастающей избирательности, ведущую к спонтанной генерации текстов на стандартном английском языке. Сгенерированная случайным образом последовательность букв, или «приближение нулевого порядка», по определению не имеющее статистического сходства с внятным языком, трансформируется серией протоколов выбора в целях генерации групп букв, соответствующих статистике языка, и в конечном итоге – для формирования содержательных слов и предложений. Такой поступательный процесс увеличения степени соответствия английскому языку (процесс, который, возможно, лучше определить как стремящийся к уменьшению непредсказуемости) достигается не путем применения серии фильтрующих правил, вроде «„i“ перед „e“ за исключением после „c“», но скорее тем, что берется случайная книга, открывается на случайной странице, которая сканируется в поисках определенной буквы в словах, и затем эта буква соотносится с рядом стоящей (или с пробелом). Получившиеся комбинации из двух и более букв правомерно являются репрезентативными для конкретного языка, поскольку все буквы были выбраны случайным образом из существующего текста. Дальнейший поиск приводит к генерации многобуквенных комбинаций, в этот момент начинают появляться потенциально значимые образования.

Аналогичный поиск остатков протоязыка времен Адама и Евы, существовавшего еще до санскрита и предположительно рассеянного по миру потерянными коленами Израиля, активно осуществлялся миссионерами еще с конца XVIII века, и ко времени, когда Дарвин опубликовал свое «Происхождение видов», уже был создан неформальный регистр первобытных слогов. Миссионеры руководствовались не математической статистикой, а практической необходимостью транскрибировать, изучать, сравнивать и выделять ключевые слоги из устных языков народов, у которых не существовало письменности. Их исследования включали коллективный поиск ключевых слогов, связанных с конкретными понятиями и подтвержденными носителями языка. Эти ключевые слоги – настоящие строительные блоки языка в процессе роста и распространения цивилизации.

В противоположность этому, упражнения по разрезанию на кусочки газет на семинарах Майера-Эпплера, которые посещал Штокхаузен, были, по сути, восстановлением существующего текста: в неразрезанном виде эти тексты представляли собой реальные и связные сюжеты, а также являли пример статистически обоснованного выражения языка. Такая попытка реконструкции сродни собиранию картинки-пазла: она осуществляется с полной уверенностью, что данные в конце концов сложатся в слова и обретут понятный смысл в виде текста. Альтернативные исследования середины 1950-х годов, которые упоминал Абраам Моль в своем обзоре теории информации, включали удаление (стирание) всё большего процента оригинального печатного текста с целью оценить «степени понятности» (по словам Штокхаузена) оставшегося набора букв. Такие неполные тексты отличались от упражнений по разрезанию еще и тем, что сохраненные буквы не перемешивались, а оставались на своих местах. В подобных случаях наблюдатель волен делать предположения о содержании пропущенных слов или предложений, основываясь на образцах сходства со знакомыми фигурами речи, грамматикой, а также контекстуальным и логическим распределением.

Поиск смысла в неупорядоченных, искаженных или неполных данных является интуитивным навыком, который сущностно отличается от искусства составления случайно сгенерированных последовательностей букв в связный и содержательный текст. Восстановление неполных данных – важная тема в радио- и телекоммуникациях, с инженерной точки зрения она затрагивает шум на линии, помехи и маскировку одного сигнала другим. Обычный метод компенсации шума на линии – передача избыточного послания. Эта тактика признает тот факт, что и личный разговор, и музыка могут быть избыточными на нескольких различных уровнях: в тональном, ритмическом и текстовом отношении, что дает слуховым культурам дополнительные преимущества при интерпретации по сравнению с обработкой данных, концептуальная основа которых, по существу, является числовой и буквенной. Это объясняет замечание Штокхаузена, что специалистам по информации, которые анализируют речь, следует всерьез отнестись к композиторам и их профессиональным знаниям, поскольку люди с музыкальным образованием слушают лучше остальных. Согласно биографу Михаэлю Куртцу, студенты-информатики на курсе Майера-Эпплера считали Штокхаузена выскочкой, не слишком смыслящим в науке. Однако Георг Хайке, еще один студент с музыкальным образованием, со временем сменивший Майера-Эпплера на руководящем посту, открыто признавал особый интерес Майера-Эпплера к Штокхаузену и к музыке и был в курсе, что в 1954–1955 годах лаборатории Bell Labs активно набирали в штат профессиональных музыкантов и изготовителей музыкальных инструментов, включая Макса Мэтьюза и протеже Майера-Эпплера Манфреда Шрёдера, для участия в разработке акустических продуктов и интеллектуальных музыкальных приложений.

Изначально Штокхаузен назвал свою пьесу не «Punkte» («Точки»), а «Kontrapunkte» («Контрапункты») – в одно слово, без дефиса, из чего следует, что его новая работа «Kontra-Punkte» («Контр-Точки»)