После измены. Я больше не верю в любовь - Ольга Дашкова

Леша наклонился и поцеловал меня медленно, глубоко, вытирая слезы губами.

– Я давно простил, Снежок. И знаешь... я стал мудрее. Понимаю теперь – все так и должно было быть. Если бы мы остались вместе тогда, в восемнадцать... может, и не выдержали бы. Жизнь, быт, трудности. А сейчас мы другие, сильнее. Знаем, чего хотим. И никого не слушаем, кроме себя.

Его слова проникали в самую душу, залечивая старые раны. Прижалась к Леше крепче, чувствуя, как его сердце бьется ровно, уверенно.

Вдруг в ногах зашевелилось. Рыжий проснулся, потянулся, зевнул и решительно полез наверх – прямо между нами. Ткнулся холодным носом в щеку Алексея, потом в мою, громко замурлыкал и начал требовать внимания, топтался лапками по груди Леши, явно обиженный, что его игнорируют.

Мы оба рассмеялись, впервые за долгое время искренне, от души.

– Ну ты и наглец, – сказал Алексей, почесывая Рыжика за ухом. Тот довольно зажмурился и устроился у него на груди, как хозяин положения.

– Он ревнует, – улыбнулась сквозь слезы.

– Пусть привыкает, – ответил Леша, глядя на меня поверх рыжей головы. – Потому что я теперь никуда не уйду. И ты тоже.

Кивнула, уткнулась носом в его плечо. В комнате было тепло, уютно, спокойно. За окном – последний день старого года. А внутри – начало нового. Настоящего.

Мы лежали так еще долго – втроем: я, Алексей и Рыжий. И я знала: что бы ни ждало впереди – угрозы Валеры, развод, новая жизнь – мы пройдем это вместе. Потому что наконец-то нашли друг друга там, где оставили восемнадцать лет назад.

Глава 14

Новогодняя ночь в маленькой квартире стала самой волшебной в моей жизни. Мы не пошли ни в ресторан, ни на площадь, ни к кому-то в гости. Просто остались здесь: я Алексей и Рыжий.

Елка мигала разноцветными огоньками, а на столе стояли простые блюда: оливье, который я сделала сама, мандарины, шампанское и пирожные из «Теремка». Когда часы пробили двенадцать, Алексей обнял меня, поцеловал так, будто это был наш первый Новый год вместе, и прошептал:

– С Новым годом, Снежок. Теперь все будет по-настоящему.

Я снова заплакала – от счастья, от облегчения, от того, что наконец-то могу дышать полной грудью. Мы открыли шампанское, чокнулись, и Рыжий, решив, что это его праздник тоже, запрыгнул на стол и попытался лапой достать до бокала. Мы рассмеялись, и этот смех был таким чистым, таким детским.

Потом мы танцевали под старую пластинку, которую я нашла на антресолях – какие-то советские песни о любви. Алексей кружил меня по комнате, и я чувствовала себя восемнадцатилетней девчонкой, которая только что поняла, что такое настоящее чувство. Мы целовались под «Голубую луну», под «Огоньки», под все подряд. А потом снова оказались в постели – и ночь была длинной, нежной, полной шепота и стонов.

Следующие две недели пролетели как один счастливый сон. Алексей практически переехал ко мне, привозил вещи по чуть-чуть, оставлял свою зубную щетку, рубашки в шкафу. Мы почти не расставались. Утром он уезжал по делам ненадолго, а потом возвращался, и мы снова были вместе.

Мы ездили за город на его огромном джипе, который теперь казался мне родным. Катались на лыжах по заснеженному лесу, хотя я давно забыла, как это делается, и падала каждые пять метров. Он поднимал меня, отряхивал снег, целовал холодные щеки и смеялся:

– Ты все такая же неуклюжая, Снежок.

А потом мы нашли горку, старую, детскую, в каком-то заброшенном парке недалеко от Вязьмы. И мы катались с ней как дети. Я визжала, когда мы летели вниз, он обнимал меня сзади, и мы валились в сугроб, задыхаясь от смеха. Я не помнила, когда в последний раз так смеялась – может, никогда.

Вечерами мы готовили вместе ужин. Никаких ресторанов, никаких светских вечеринок, никаких дорогих вин и разговоров о бизнесе. Просто мы. Я резала овощи, он жарила мясо, Рыжий крутился под ногами в надежде на кусочек. Потом ужинали при свечах (я нашла их в шкафу у родителей), разговаривали до глубокой ночи.

Он много рассказывал о себе. О том, как строил бизнес. Оказалось, у него не одно кафе – целая сеть по городу и даже в соседних районах. «Теремок» был первым, а потом появились еще: кофейни, пекарни, один семейный ресторан с живой музыкой. Он говорил об этом спокойно, без хвастовства, просто как о работе.

– А еще я меценат, – сказал он однажды вечером, когда мы лежали на диване, и я гладила его по волосам. – Не люблю это слово, звучит пафосно. Но помогаю. Талантливым ребятам – стипендии, мастерские. Один парень делает потрясающие деревянные изделия – я дал ему помещение под мастерскую и помог с сайтом. Теперь его вещи в сувенирных магазинах по всей области продаются. Еще спонсирую фестивали, ремонты старых зданий. Хочу, чтобы Вязьма стала привлекательной для туристов. Чтобы люди приезжали не только проездом, а оставались. Чтобы молодежь не уезжала.

Я слушала и не могла поверить. Этот человек, которого жизнь била со всех сторон – неблагополучная семья, судимость, предательство мое и жены – не озлобился. Он стал сильнее, мудрее и теперь помогал другим.

А я... я с психологическим образованием, с дипломом престижного вуза, с пятнадцатью годами в Москве – ничего подобного не сделала. Работала за копейки с детьми, которых не могла иметь сама, и считала это смыслом жизни. А он изменил целый город.

– Ты невероятный, – сказала я тихо, целуя его в висок. – Я тобой восхищаюсь.

Леша только улыбнулся и прижал меня крепче.

– Ты тоже невероятная. Просто не знаешь этого.

Улыбалась, но внутри рос комок тревоги. Потому что знала: рано или поздно придется сказать. Сказать о том, что я не могу иметь детей. Несколько лет ЭКО, гормоны, неудачи – и ничего.

Я понимала: если мы серьезно, если он хочет семью, детей, то я должна сказать. Мужчине важно быть отцом. Я видела это по Валере – хотя он врал, но все равно... А Алексей в восемнадцать лет мечтал о детях. Много детей, говорил он тогда.

Мне тоже хотелось, боже, как хотелось. Но если я