Призвание - И. ?. Григорьев

запахивает телогрейку. Велосипед с полопавшейся краской, весь в царапинах, как в мозолях, привален к окну. Через двор до фермы два шага. Но девушка любит промчаться по улице, еще пустой и холодной, потом свернуть в проулок и выскочить на пригорок. Сразу окатит ветром, будто он только и ждал тебя. Примороженные руки не оторвешь от руля.

Навстречу бросается Женька, глядя на раскрасневшееся лицо подруги, спрашивает:

— Опять с ветром спорила?

Одними глазами, чуть влажными от слез, набежавших непрошено, Нина кивает:

— Спорила.

Нине Лашкуль 22 года. У нее тонкие прямые брови, открытые карие глаза. Ни одной броской черты — все просто и скромно. И вся она как на ладони. На виду у всех росла, всем запомнилась.

Когда Нина впервые вышла на работу, бригадир, осмотрев ее с головы до ног, сказал:

— Мала еще. Сколько лет?

— Пятнадцать.

— Мать будет присматривать?

— Будет.

— Не испугаешься телят?

— Нет.

— Смотри, чтоб не разбежались. Ростом что-то ты не вышла.

…Прошло полтора года. И вот бежит Нина домой, как говорят, на одной ноге.

— Мама, смотри!

— Что это?

— Грамота.

— За что?

— За телят.

— Мои лучше всех. Сегодня им смотр устроили. Показала их и простилась.

— На выпаса погнали?

— Да. Чем сейчас займусь, не знаю.

— Подменной побудешь. Взялась работать — не приучайся бегать с одного места на другое.

Через некоторое время Нина получила группу в тринадцать коров.

Группа была старая. Но за три года дали ее коровы немалую прибавку в надое молока. Подружилась она с животными. Так и говорила всем: «мои друзья».

И тут пригнали нетелей. Больших, немного диковатых.

Бригадир сказал:

— Телки отборные. Им нужны хорошие руки.

Старые доярки не согласились их брать:

— Хлопот много да и не хочется своих коров раздавать. Растили их, а кому-то достанутся.

Бригадир предложил:

— Бери, Нина. Тебе все равно менять коров.

— Возьму.

Бригадир посмотрел ей в глаза.

— Вижу, радуешься. Душа поет. Возни с ними будет много. Зато уж потом отблагодарят.

Ходила с синяками, но не плакала. Жаловаться? На кого? На животных? Они смотрели на нее, будто спрашивали: что ты от нас хочешь?

То время ей снится до сих пор. Простуженные с осени коровы никак не могли отогреться. Телились преждевременно. Болезни с причудливыми названиями не отпускали их. Потом все наладилось.

* * *

Бригадир напомнил Нине:

— Помнишь, говорил я тебе: они еще отблагодарят. Немного до трех тысяч не дотянула.

И еще одна радость.

— Смотри, мама.

В руках тоненькая книжечка.

— Что за отличие?

— Ударник коммунистического труда.

Мать покачала головой.

— Легкие у тебя руки, до всего дойдут. — Спросила:

— У Жени тоже такая есть?

— Пока нет, но будет.

Женя прибежала к ней утром. Сама не своя, губы трясутся, слова куда-то исчезли.

— Кто тебя обидел? — не выдержала Нина. У нее был выходной и она возилась на кухне.

— Она пьяная пришла, — выговорила наконец Женька.

— Кто? Да говори ты толком.

— Новенькая, Калашникова.

— Калашникова? Что у нее за праздник?

— А я знаю? Заявилась только что — пахучая. Я к ней: «Клава, не надо, уйди», а она…

Нина сбросила фартук:

— Пошли!

Клавдия стояла у двери, ведущей к выходу. Затягиваясь папиросой, она отгоняла телят.

— Эй, сорванец. Я тебе сейчас распишу бока.

Увидев Нину, Клавдия спросила:

— Тебя кто звал?

— Коров твоих доить буду.

Клавдия усмехнулась.

— Подход с копеечкой, значит. Молодая, чтобы ловчить. Коль ударница, так и наставница. Я и не таких видела.

— Иди, Клава, домой, — тихо сказала Нина, чувствуя, что лицо начинает гореть. Стыдно.

— Не нравится? Или за коров боишься? — Клавдия привалилась к столбу и не собиралась уходить.

— Иди домой, Клава, — снова повторила Нина.

Женька потом говорила Нине, что глаза у нее стали совсем маленькие, словно им было больно смотреть на Клавдию.

— А ты не протягивай мне свои глаза! — вдруг закричала Клавдия. — Я их не возьму. Своими обойдусь. — Она посмотрела на притихших доярок и пошла к выходу.

Калашникову оставили на ферме. Но поговорили с ней здорово. Без скидок, что работает недавно. Нашлись у бригадира слова, самые нужные — не прошли мимо сердца. Тогда и довела Нина до конца свой разговор с Клавдией.

— Ты думала, что только себя опозорила. Нет, мы все за тебя в ответе!

Дома ждет письмо. Нине иногда кажется, что оно все еще хранит шум городских улиц, паровозных гудков. Она берет в руки голубоватый конверт, легкий, как перо птицы. Сколько дорог он прошел, прежде чем разыскать ее.

Что пишет сестра Полина? Вначале, как всегда, о семье, о детях, о работе. А потом Нина уже знает, будет звать в город, нахваливать парки и скверы.

Однажды сестра, правда в шутку, предложила матери перебраться к ней в город, а ее, Нину, оставить в деревне: пусть камыши сторожит. Но разве маму сманишь! В гости она не прочь съездить, с внуками повозиться, по городу походить. Но меньшую свою не оставит, дом свой не бросит. Состарилась ведь вместе с ним. Он дорог, как память о муже, погибшем в войну.

Что ответить сестре? Опять шуткой. Если уеду я от озера, где будете отдыхать летом, где найдете столько солнца и воли?

Сестра не раз говорила ей:

— Вот сосватают тебя здесь, дети пойдут, присохнешь навсегда к своим камышам.

Надо написать им, как сватали меня недавно. Вернулась с работы, а в доме полно гостей. Мать какая-то строгая, с незнакомой улыбкой на губах. Не сразу догадалась, зачем пришли гости. Жениха я почти не знала, был он из другой деревни. На взгляд — ладный, крепкий,