Узники старых часов - Лена Александровна Обухова

шевелясь и надеясь, что слуховая галлюцинация быстро пройдет. Однако младенец кричал все громче и надрывнее, и Лина поняла, что люди не врут. Любой человек сделает что угодно, лишь бы успокоить малыша, ведь от его плача разрывается сердце и растет тревога, постепенно переходящая в панику.

Собрав остатки мужества, Лина открыла глаза и тут же вжалась в подушку, чувствуя, как душа уходит в пятки. На кровати рядом с ней сидела женщина в белой ночной сорочке. Ее голова была наклонена вперед, длинные волосы падали на лицо, не давая его рассмотреть. Незнакомка не проявляла агрессии или желания пообщаться, просто сидела, чуть покачиваясь, но у Лины от ужаса сердце билось где-то в горле. Тело сковало, и было страшно даже моргнуть или слишком глубоко вдохнуть. Лина боялась, что любое движение даст призраку понять, что она не спит, а как он поведет себя тогда, она и представить себе не могла.

«Не надо... — пронеслось у нее в голове. — Пожалуйста, только не это. Хватит с меня визитеров».

Одно дело — изучать архивные материалы и библиотечные подборки, общаться с загадочным Александром и пытаться разгадать его подсказки. А вот эти визиты предположительно давно умерших людей — это другое и определенно совершенно лишнее. Именно это в прошлый раз доводило ее до истерики, как верно заметила Карина.

У двери в спальню шевельнулось что-то темное, привлекая внимание Лины. Оставаясь неподвижной, она скосила глаза: на пороге сидела Мисти. Сердце сжалось снова, когда Лина поняла, что кошка внимательно разглядывает незваную гостью, едва заметно подергивая ушами и кончиком хвоста.

Лина успела удивиться тому, что кошку так хорошо видно, но потом поняла: все благодаря тусклому нижнему свету, льющемуся из гостиной. А ведь перед сном Лина выключила все лампы. Странно...

Питомица между тем вела себя весьма спокойно: не шипела, не выгибала спину, не вздыбливала шерсть. Ее реакция на незнакомку скорее походила на любопытство. Это необъяснимым образом успокаивало и внушало оптимизм, но Лина все равно боялась пошевелиться.

Детский плач вдруг стих, повисшая тишина, казалось, оглушила, а Мисти встопорщила усы, оскалилась, блеснув кончиками клыков, и черной молнией метнулась в сторону гостиной. Это движение как будто разбудило незнакомку: та приподняла голову и словно прислушалась к происходящему в квартире. Лина на секунду испугалась, что грохот ее сердца заглушит все остальные звуки, но женщина поднялась и медленно направилась в коридор, чуть шелестя накрахмаленной сорочкой.

На секунду Лину затопило пьянящее ощущение облегчения и спокойствия: незваная гостья ушла, так и не обратив на нее внимания и ничего ей не сделав. Это ли не счастье? Теперь можно спать дальше...

Однако тревога моментально вернулась и даже усилилась. Свет в гостиной продолжал гореть, и следовало выяснить почему. Да и женщина как будто просто ушла в другую комнату, а не исчезла совсем, так что помешает ей прийти обратно, когда Лина уснет? Оказалось, не видеть потенциальную опасность даже страшнее, чем видеть. Поэтому пришлось собирать себя в кучку, сползать с кровати, стараясь не скрипнуть ни пружиной, ни половицей, и тихо, на носочках, идти в гостиную.

Лина остановилась на пороге второй комнаты, настороженно обводя ее взглядом. Лампочка бра горела тускло, совсем не так, как обычно, но ее света хватало, чтобы разглядеть женский силуэт у окна. Лина резко втянула воздух, чувствуя, как внутри все дрожит от напряжения.

Еще одна.

У окна стояла совсем не та женщина, что сидела у нее на кровати. Прежде всего, она оказалась иначе одета. На смену длинной белой сорочке в пол, накрахмаленной и отделанной кружевами, пришли ночная рубашка до середины икры, выглядывающая из-под теплого клетчатого халата. Волосы новой гостьи были завернуты в растрепанный пучок, напряженные пальцы вцепились в подоконник. К тому же эта женщина была явно старше той, первой. Лина сама не знала почему, но ей казалось, что на кровати рядом с ней сидела совсем молоденькая девушка, а эта незнакомка выглядела намного старше, что было видно даже со спины.

Она вдруг повернула голову, как будто услышав шаги Лины, и та тихо охнула, не веря собственным глазам:

— Прабабушка...

Да, перед ней определенно стояла Антонина Зиновьевна. Ее прабабушка, бывшая хозяйка квартиры, умершая несколько месяцев назад. Но сейчас это была не девяностолетняя старушка, а, скорее, женщина в возрасте. На фотографии с часами ей было около тридцати, при встрече в туберкулезном санатории — лет сорок, а сейчас она выглядела на пятьдесят с хвостиком.

Прабабушка склонила голову к плечу, как будто прислушиваясь. Лина снова услышала детский плач. В этот раз он звучал тихо, едва различимо, но при этом его пропитывала такая безнадежность, что сердце горестно заныло.

— Зачем ты пришла? — резковато спросила Антонина Зиновьевна. В голосе ее слышалась смесь усталости и досады.

— Я... я тут живу, — пролепетала Лина, чувствуя себя немного глупо. — Ты... Вы же сами оставили мне квартиру...

— Я не знаю, где он, — перебила прабабушка, поворачиваясь к ней лицом, но не глядя на нее. Как будто не видела вовсе.

— Он? Кто он?

— Я не могу тебе помочь. Уходи! — в голосе Антонины Зиновьевны уже звенели не досада и усталость, а страх и раздражение.

Плач зазвучал громче, но другой звук на секунду заглушил даже его. Лина испуганно отпрянула, посмотрев себе под ноги, откуда донесся новый звук, но это оказалась всего лишь появившаяся из ниоткуда Мисти, гневно встопорщившая шерсть и зашипевшая.

— Ахш-шш, — вырывалось из горла кошки, но Лина видела, что питомица не боится, а злится.

— Уходи! Уходи отсюда, — сердито выкрикнула прабабушка, и Лина снова подняла взгляд на нее.

Теперь стало понятно, что прогоняли не ее. Рядом с Антониной Зиновьевной стояла та первая девушка, незнакомка в белой сорочке, и что-то настойчиво шептала ей в ухо, яростно сжимая кулаки. Младенческий крик зазвучал громче, почти оглушительно, поэтому слов девушки было не разобрать, но шептала она все требовательнее.

— Нинель? — вдруг поняла Лина.

Незнакомка и правда очень напоминала Нинель Гараеву, музу Бургомистрова. Невысокая, светловолосая, на носике небольшая горбинка. Сейчас она раскраснелась, некрасиво кривила губы и широко раскрывала глаза, но все же оставалась узнаваема.

— Я не знаю, не знаю! Слышишь меня? Я не знаю, где он! — кричала прабабушка, по щекам и шее которой ползли красные пятна от гнева и нервного напряжения. — Уходи! Уходи отсюда!

Нинель уже рыдала, размахивая руками, но Лина не слышала ничего, кроме звенящих в ушах детских воплей и голоса