Сердце Молнии - Йона

в кандалы. Довлеющее пространство зала, осуждающие взгляды, запах старой бумаги вперемешку с вонью от пыльных мантий — ничто из этого не угнетало его так, как безжалостная формальность происходящего. Но по сути то был не суд, а скорее — театральное представление прямиком из Старовековья.

— Колоссальный ущерб. Ко-ло-саль-ный! — вопил с трибуны судебный обвинитель.

Его вызвали повторно, чтобы огласить убытки для казны.

До него выступал королевский дознаватель, рассказывая уважаемому суду о результатах тщательно проведённого за два дня расследования. «Мы имеем дело с актом преднамеренного вандализма, — говорил он. — Преступник — Теневой, которого вы лицезрите, вероломно проник в самое сердце Пеоны, чтобы подорвать, — он сделал акцент на умело подобранном слове, — спокойствие нашего общества». В завершение своего выступления дознаватель приложил неоспоримые улики, подтверждающие преступление: пустой чёрный пузырёк, найденный в руинах амбара, и мешок углей, почерневших, как он выразился, «от тенистой скверны».

Перед дознавателем суд мучительно долго выслушал обе стороны обвинения и защиты.

Свидетелем от первой стал охранник. Отвечая на вопросы судей, он сотрясался всем телом. «Из страха перед Теневым», — как утверждал сам. Объясняя, почему позволил преступнику проникнуть в амбар, он клятвенно уверял суд и присяжных, и самого себя, что оказался зачарован не иначе как «тёмным словом», заставившим его отлучиться с поста.

Но самая пылкая речь звучала из уст истца — господина Амбарного Управленца. Он долго, витиевато распалялся перед публикой о пережитых страданиях, вызванных видом разрушений в его продовольственных владениях, и непоправимом уроне для города. Словом, выкручивался как мог, отводя внимание от собственной халатности. Даже высказался о тлетворном влиянии теневой магии на разум, явно наслаждаясь звучанием собственных слов, усиленных прекрасной акустикой зала. Если бы не паузы, которые он вынужденно совершал, чтобы справиться с внезапными приступами несварения, он мог бы заделаться отличным оратором.

По итогу, никто не задал управленцу ни одного неудобного вопроса. И казалось, если в зале наступит тишина, можно будет расслышать, как карманы присяжных звенят от вложенных туда солри́нов.

Самому обвиняемому слово так никто не предоставил. На этом настоял его защитник после того, как Оин уточнил, могут ли они подать встречный иск за его разбитые лицо и вестник.

«Ни в коем случае, господин Сприт, держите рот на замке, — посоветовал адвокат. — С этой минуты за вас везде говорю я!» Таковы были его единственные указания. Государственный защитник в целом не внушал доверия, поскольку нарисовался в камере подопечного всего за полчаса до слушания и сразу посоветовал признать вину. По его мнению, доказательства того были неоспоримы. Однако Оин сомневался, поэтому всю дорогу до зала втолковывал защитнику детали собственного дела, подкрепляя их фактами и статьями закона. Он надеялся, что им удастся уличить управленца перед судьями в недопустимом нарушении техники безопасности.

Задним умом всё сложилось в ясную картину: толстосум попросту сэкономил на защите амбара, не вызвав заклинателя, когда подошло время обновлять противоочаговые печати. Узнай в ПОРЧА — Палатах Оценки и Регулирования Чародейской Активности — о таком грубейшем нарушении, полетели бы головы. Вот для чего в самом деле управленцу понадобился Теневой — не штрафов за крыс он страшился, а казни. Поэтому не сообщил Оину о корне проблемы. Дойди дело до ареста и прямого дознания, из него не вытянули бы иного, кроме «правды», что наняли его всего лишь погонять крыс. В какой-то мере управленцу повезло, очаги от багу были малы и не всегда засекались мироделами. Его тихий план по избавлению почти свершился. Он думал: Теневой придёт и сам во всём разберётся, только не предусмотрел все тонкости. Например, он не ведал, что теневой энергией нельзя закрыть очаг. Или, что багу те ещё паразиты, которых невозможно извести ничем, кроме огня. Можно сказать, Оин сделал всем больше одолжение, спалив рассадник…

На этом адвокат остановил поток его доводов и с самым участливым лицом, какое позволяли изобразить его тонкие накрученные усики, объяснил, что никому не будет дела слов Теневого, если тот станет порочить имя такого видного человека, как господин Управленец. Тем более что доказательства наличия очага и багу, «если таковые имелись», истлели вместе со всем содержимым хранилища.

Затем защитник сделал жест, позволяя стражникам вытолкнуть своего подопечного в зал на растерзание серьёзной публике. Оину оставалось только выдержать этот фарс, названный «Делом Крысолова», и по возможности окончательно не потерять лицо перед толпой.

— Подытоживая сие громогласное дело, обратимся к цифрам.

Визгливый голос королевского обвинителя вернул Оина в настоящее.

Суд начал подсчёты.

— Прямой убыток за уничтожение амбарного строения, — зачитал мужчина, заглядывая в толстую счётную книгу, которую держал раскрытой на трибуне: — составляет сто пятьдесят девять солринов девять лури и семь фоли.

Счетоводы на скамье слева синхронно щёлкнули камнями на своих счётных дощечках — Щёлк!

Обвинитель продолжил:

— Прямой убыток за уничтожение продовольственных городских запасов общей ценовой стоимостью девяносто три солрина семь лури и три фоли. — Щёлк! — Прямой убыток за потерю налогов с товарной продукции двадцать три солрина, — Щёлк!

— Штраф за подвержение опасности близлежащих амбарных строений…

— Штраф за использование вредительской магии…

— Компенсация за моральный ущерб истцу…

— Компенсация за моральный ущерб охранителю…

И так далее по списку до бесконечности.

Оин провёл языком по пересохшим губам. Каждый щелчок счётных камней по доскам всё сильнее отрывал его от реальности, увлекая в бездну, где будущее представлялось чёрным пятном. Он ничего не чувствовал от этого, ни страха, ни паники, будто все эмоции сгорели вместе с клятым амбаром. Он даже не ощущал, как гудят ноги от продолжительного стояния в зале позора. Всё, что он мог, — это впиться взглядом в трещину в полу, держась за это, как за последнюю связь с реальностью.

Когда присяжные и судьи строем отправились на совещание для вынесения приговора, Оина отвели обратно в камеру. Там он безвольным мешком свалился на холодный пол, устланный вонючей соломой, и безропотно позволил стражнику заковать его руку в скобу, выступающую из стены. Потом закрыл глаза.

Единственное, чего ему сейчас по-настоящему хотелось — увидеть Несс. Перед слушанием он послал ей сообщение с тюремного вестника. Но Несс так и не явилась. Ни в зал суда, ни в камеру, чтобы навестить его.

Может, и к лучшему.

Оин полагал, что видок у него тот ещё. На нём была всё та же выцветшая красная рубашка, которую он не менял уже несколько дней — теперь к узору шитья прибавился рисунок из копоти. Волосы Оин тщетно старался пригладить перед самым слушанием, но вблизи было отчётливо видно, что они опалены огнём, как и брови. Остальное довершали щетина, как у каторжника, и