Тень императора - Елена Валериевна Горелик

Однако и о главной своей задаче Геллан не должен был забывать: жизнь юного императора вверена ему и его подчиненным. И батюшка Петруши, покойный, и ныне здравствующая матушка изрядно иным родовитым семействам насолили, чтобы ныне опаска была. Оттого опытный альв немедля велел отделить наследника Павлушу от старшего брата, выделив каждому свою охрану. Встречались мальчики лишь утром и вечером под присмотром матушки и воительницы Лиассэ, а весь день проводили порознь, да и для сна им отвели разные комнаты. Голова у Геллана болела лишь во время торжественных церемоний и богослужений, когда Дом Романовых обязан был присутствовать полностью, за изъятием младенца — царевны Марии Петровны. Здесь бы и пригодились навыки нового денщика, Захара Озерова, у которого словно не одна пара глаз, а сразу четыре, да и ловок, шельма… Вот только особенным доверием новик пока не пользовался. Иди знай, а вдруг подосланный.

Поэтому драил Захарка полы в офицерской избушке да чистил кафтан и амуницию Геллана — чтоб всё сверкало. Драил и учился всему, что его наставник соизволил показывать ученику.

Десятилетие императора Петра Петровича, слава богу этого мира, миновало, начались самые обычные дни. Впрочем, с приближением зимы активность царского двора неизменно снижалась. Пётр Алексеевич, земля ему пухом, тратил подобное время либо на составление планов, либо на дипломатию, либо сочетал оба занятия, устраивая попутно еще и маскарады, до которых слыл большим охотником. Его вдова подобных увеселений не устраивала. А чтобы придворные не разбежались по поместьям, собирала их на ассамблеи. Только, в отличие от проводимых Петром Алексеевичем, там все было чинно-благородно, никаких Кубков Большого орла и тому подобных развлечений. Императрица-мать превратила посиделки в Монплезире или Зимнем в настоящий утонченный салон, прививая дворянству культуру и вкус к прекрасному. А дамы из ее свиты стали образцами для подражания всеми светскими модницами. Тесные корсеты давно ушли в прошлое: сейчас знатные женщины в разной степени успешности сочетали европейские тенденции с альвийскими фасонами, иногда добавляя какую-то деталь а-ля античность. Сама Анна Петровна присутствовала неизменно в чёрном, однако вкуса не теряла, и в большинстве случаев именно ее платья становились предметом для подражания. Разумеется, уже не в траурном варианте. А супруги иностранных послов то следовали свежей моде, то, напротив, затягивались в устаревшие корсеты. Всё зависело от политической ориентации их супругов и стран, которые те представляли.

И когда царица-мать представляла почтеннейшей публике очередное музыкальное или художественное дарование, охрана императора оставалась начеку.

Геллан видел, что Пётр Петрович на таких вечерах откровенно скучал. У него, как и у батюшки, напрочь отсутствовала тяга к изящным искусствам, присущая альвам практически поголовно. Ему больше нравилось быть барабанщиком Преображенского полка или подмастерьем на верфи. На худой конец, изучать цифирь или чертить планы, но не слушать скрипицу или глядеть на новые пейзажи или батальные полотна. Из опыта родного мира поручик Андрей Геллан мог бы сделать вывод, что мальчику нужна компания из числа сверстников. Но где найти таких, чтобы и друзьями настоящими могли стать, и не повисли на ушах юного царя, нашёптывая со слов своих батюшек и матушек? Вопрос до сих пор оставался открытым.

К Рождеству насыпало снега так, что праздник с ряжеными и выездом в Стрельну должен был удаться на славу. Царский поезд — то есть кареты царицы-матери и ее многочисленной свиты — поставили на полозья. Ну, а преображенцы — что обычные фузилеры, что охрана государева — ехали верхами. Гуляния предполагались на несколько дней, потому гвардейцы везли в седельных сумах кое-какой припас из одёжки и оружия. Снедь не брали, ибо их обещали кормить исправно. А господа офицеры прихватили своих денщиков.

* * *

— … Бострогов канифасных одна тысяча двести штук, да к ним столько же портов парусиновых, да чулок вязаных из шерстяной нити, — вслух читала Раннэиль, держа над бумагой остро очиненное перо, которое только что обмакнула в чернильницу. — Так же бострогов да портов тиковых шесть с половиной сотен, да башмаков столько же пар, да шляпы вязаные, да платки шейные… И это только на четыре корабля… Господи, где взять столько денег, чтобы флоту нашему снабжение было достатним?

— А надо ли, матушка государыня? Матросики наши как сыр в масле катаются, стараниями вашего императорского величества, а на увеселения ваши и его императорского величества расходы урезаете, — раздался сожалеющий вздох.

Раннэиль затаила хитрую усмешку: не зря прихватила с собой Остермана, вице-канцлера Кузнецова и секретаря Ермолова. Последний всё прекрасно запоминает и на ус мотает, Кузнецов на своего формального начальника давно уже несколько пухлых папок всякого интересного собрал, ещё один факт ему в копилку. Ну, а Андрей Иванович, которого власть давно расхолодила, в последнее время стал заметно терять свою хватку записного интригана. Уже не таясь поёт на тему: «А давайте финансирование флота сократим, ради блага отечества и императорской фамилии, конечно же».

— Да на что мне, горестной вдове, увеселения, Андрей Иванович? — притворно грустно вдохнула она. — Флот — он для сына моего одна из самых крепких опор. Никак нельзя сию опору у него отнимать. Я уж как-нибудь переживу отмену половины придворных церемоний и балов.

— Послы иноземные своим государям отписывают, что совсем оскудел двор государя императора российского, — ещё грустнее сказал Остерман.

— Андрей Иванович, — императрица-мать позволила себе проявить улыбку на лице. — То не моя печаль, что о моей бережливости думают европейские государи. Лишь бы не думали плохо о силе державы нашей, не то опять воевать полезут.

— Так ведь это ж морские дела, матушка. Пристало ли вам в них столь великое участие иметь? Ведомо мне, насколько ваш народ не любит море…

— Андрей Иванович, я могу сколько угодно не любить море. Даже ненавидеть его или бояться. Но реальность такова, что флот России необходим. И не заговаривайте со мною о том в дальнейшем. На память мне ещё рано жаловаться.

Канцлер обиженно замолчал. Флот, конечно, суть одно из двух любимых детищ Петра Алексеевича, однако его наличие и исправное снабжение давно уже сидит в печенках у уважаемых людей в некоторых странах. Не только в Священной Римской Империи германской нации. Был шанс, что альвийка, не особо сведущая в денежных делах и боящаяся моря, прислушается к разумным доводам. И казне выйдет экономия. Когда первые попытки уговорить Раннэиль порезать расходы на флот раз эдак в десять провалились, императрица-мать сразу ощутила, что кто-то начал заботливо перерезать поступление доходов в казну — то там, то сям, то