Тень императора - Елена Валериевна Горелик

мыши что-то съели, то внезапное посередь зимы наводнение припасы уничтожило, и так далее. Пришлось подряжать особую службу государеву, чтобы навели порядок. И вот снова Остерман нудит про экономию… Что они все так на флот взъелись? Почему не на армию, хотя она-то больше требует? Впрочем, императрица знала ответ.

— Без флота мой сын станет одноруким[1], — негромко сказала она, зная, что все трое присутствующих поймут её верно. — И запомните раз и навсегда, господа: это правда, что альвы боятся большой воды. Но правда и то, что свои страхи для нас ничего не значат, когда речь идёт об интересах отечества.

Большая теплая карета мерно покачивалась, неспешно продвигаясь на полозьях. Здесь можно было спокойно решать государственные дела, подсчитывать расходы, изыскивать прибыток, даже писать письма и спорить с приближёнными. Пусть дети пока развлекаются, на то им и юность дана, и праздники придуманы. Чтобы у Наташи, Петруши и Павлуши была возможность предвкушать игру в снежки во время штурма снежной крепости, матушка обязана посвящать каждую минуту делам насущным.

Остерман вряд ли умел читать мысли, но думал примерно в том же направлении. Хоть и со своими нюансами.

— Праздник праздновать едем, а ваше императорское величество пальчики чернилами пачкать изволят, — с лёгкой укоризной проговорил он. — Нешто иного занятия себе не придумали, матушка государыня?

— Праздник будет когда приедем, а пока стану о делах думать, — нежным серебряным голоском пропела альвийка. — Никита Степанович, подайте мне письмо молодого князя Ивана Келадина. Вы ознакомились с оным?

— Точно так, матушка, — с готовностью ответил Кузнецов, вынимая из бархатной, тиснёной золотом папки упомянутую эпистолу. — Презабавные вещи отписывает князь Иван Данилович из Копенгагена, касаемо того, как посланники английские на ушах короля датского повисли. И что ему в те уши наговаривают.

— Пролив? — хмыкнул Остерман.

— Покуда герцогиня Анна Петровна с дочерью в Киле сидят, пролив перекрывать резона не вижу. Однако если о них речь, то Анне следовало бы поостеречься, — не меняя тона произнесла Раннэиль. — Не стану говорить вам, Андрей Иванович, что ей стоит отписать о том — не прямо, намёками. Взяла уж на себя такой труд… — альвийка с удовольствием отметила, как поскучнел её канцлер. — Об ином речь… Никита Степанович, составьте проект письма брату нашему Фредерику Датскому, чтоб обдумал предложение наше о снижении пошлин для купцов русских в Копенгагене, а мы в качестве дружеского шага готовы снизить пошлины для купцов датских в Петербурге. Поглядим, что братец наш ответит… А покуда поищу, где денег взять на одёжку матросскую для флота нашего.

Она видела: Остерман всё понял правильно. Конечно, он не из тех, кто станет затевать заговоры против неё и юного Петруши. Нет у него столько смелости, чтобы на августейших особ руку поднимать. Но лавировать между придворными партиями он умел как никто другой. Ещё один взгляд — и стало ясно, что Кузнецов тоже это понял. Теперь за Остерманом будут смотреть в десять пар глаз: к кому примкнёт, с кем совет держать станет?

Всё как дома, в родном мире. Всё привычно.

Очиненное пёрышко, смоченное в чернилах, легко заскользило по бумаге: «Быть по сему. Анна, регент империи». У флотских будут новые одёжки, чтоб не ходили в обносках.

* * *

Снежная крепость, нарочито выстроенная для увеселения юного императора, его брата и сестры, а также их молодого окружения выглядела точь-в-точь как самый настоящий редут. В качестве потешного войска, как и полвека назад, выступали преображенцы и семёновцы. Только, в отличие от забав юного Петра Алексеевича, при котором солдаты палили друг в друга холостыми зарядами — порох и пыж без пули или пареная репа вместо пушечного ядра — его сын велел ружья сдать обоз, а в качестве снарядов использовать снежки. И надо сказать, что это превратило опасную потеху в настоящую игру, в которую втянулись даже взрослые.

Только почтенная матушка, с философской улыбкой на устах наблюдавшая со стороны за забавой детей, да ещё несколько дам из свиты не принимали в ней участие. Хотя… Раннэиль не раз вспоминала точно такую же зиму, точно такую же снежную крепость… и то, как всегда «воевала» на стороне супруга, где бы тот не избрал позицию — среди осаждённых или осаждающих, всё равно.

Сейчас рядом с ней стояли всего две женщины. Неизменная Лиассэ, по случаю холодной погоды облачившаяся в шубу и меховую шапочку, и ещё одна. Та, которой императрица-мать чуть менее года назад предложила стать воспитательницей её детей, и не торопила с ответом. Впрочем, слишком уж сложно там всё было…

* * *

…Она стояла на пороге неприметной комнаты в довольно скромном петербургском доме, где жили тогда брат и сестра Кантемир. Осунувшаяся, почерневшая от горя, но не сломленная. Чтобы приехать сюда, пришлось таиться от собственной охраны. Только Лиа рядом — ради безопасности.

Она приехала к женщине, с которой у неё была одна боль на двоих. К такой же осунувшейся и почерневшей от горя.

— Хотите проститься…с ним? — едва слышно спросила альвийка.

— Хочу, но не смею…причинить вам боль, — последовал такой же тихий ответ.

— Больнее, чем нынче, уже не будет… Поедем, Мария Дмитриевна, пока меня не хватились и не подняли тревогу.

…Две женщины, до безумия любившие одного мужчину, нынче покинувшего юдоль земную, молчали всю недолгую дорогу. Раннэиль всё знала, Мария всё понимала. Императрица-мать незаметно провела её в покои, где бальзамировщики уже завершили подготовку тела покойного и, облачив того в парадный мундир преображенского полковника, выставили гроб на нарочитом постаменте. Траурным чёрный треном затянули здесь буквально всё… Прощание тоже вышло недолгим: Мария догадывалась, что сейчас её присутствие подле покойного государя может вызвать нешуточный скандал.

— … Сейчас я сделала то, чего не смела, пока он был жив, — призналась Раннэиль, когда тихонько увела её в свой кабинетец: там была потайная дверь, через которую гостья могла незаметно покинуть помещение. — Вот уж кто, а Петруша не терпел соперничества в своём самом близком окружении. Обратись я к вам, это могло повлечь его гнев и ваше изгнание. А я не желала вам зла.

— Я знаю, ваше императорское величество, — Мария держалась как могла, но всё же тяжёлые, горькие слезинки то и дело скатывались по щекам.

— Анна, — альвийка почти по-дружески взяла её за руку. — Для вас просто Анна.

— Он выбрал тогда вас, и я смирилась… со