Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Сейчас нам было далеко не по двенадцать.

Я никогда не умел считать чужие годы по лицам, не было нужды. Но тело не врёт, оно в тысячу раз честнее головы. Оно отрастает ровно на столько, сколько ему физически отмерили. А отмерили — не дни. И не недели.

Год. Может, даже больше.

Целый грёбаный, украденный год мы проторчали тут, грызли сладкое зерно и резали палки в счастливом, пустом беспамятстве. А эта ласковая лощина тихо тянула из нас жизнь и подкладывала взамен тёплую вату. Год, которого никто из нас вообще не помнил. Нас обокрали, пока мы спали.

— Ариана, — сказал я. Мой новый голос сел и мерзко заскрипел. — Что ты помнишь? Последнее. До того, как мы свалились сюда. Напряги голову.

Она перевела на меня медленный, сонный, мутный взгляд. Задумалась. Долго. Слишком, невыносимо долго для такого простого вопроса.

— Буря, — выговорила она наконец, тяжело ворочая распухшим языком. — Мы шли в чёрной буре. Ты вёл нас сквозь ветер. А потом… — Она нахмурилась, потёрла висок взрослой, чужой ладонью. — Потом сразу тут. Тёплая вода. Зерно. И всё. Будто между бурей и этим полем ничего не было. Один маленький шаг через порог.

— Был шаг, — сказал я жёстко, отрезая каждое слово. — Длиной в целый год. Просто его нам не отдали. Оставили себе в качестве платы за ночлег. Сандра? Ты?

— То же, — глухо отозвалась слепая, не поднимая головы. — Буря. Потом сразу тепло. А посередине — дыра. Ничего. — Она замолчала, и её заострившееся, взрослое лицо мелко дрогнуло. — Я всю жизнь считала, Марк. Каждый свой шаг. Стыки на дороге, вдохи, секунды. Это было моё, единственное моё. А этот год я не сосчитала. Его выкрали так чисто, виртуозно, что и считать теперь нечего.

Вот что было по-настоящему страшнее сухих, истлевших тел в чёрной траве. Не то, что год прошёл мимо. А то, что его вынули из нас без шва, без рубца, начисто. Залезли в карман, достали кусок жизни, а мы даже не почувствовали чужой руки.

* * *

— Уходим, — сказал я, резко поворачиваясь к тёмной стене. — Сейчас. Собираемся, берём что осталось и лезем наверх. На те самые скалы, откуда пришли.

И сам вздрогнул, услышав, до чего вяло и неохотно выползли изо рта эти слова. Будто я тащил их за шиворот из тёплой постели на мороз. Мой собственный рот сопротивлялся мне.

— Куда уходим? — Ариана смотрела на меня новыми, совершенно спокойными глазами, и в них плескалось ленивое, тупое непонимание. — Посмотри вокруг, Марк. Тут чистая вода. Тут еды сколько хочешь, только руку протяни. Тут не больно. А наверху — чёрный песок, пронизывающий холод, твари, вечная жажда. Там мы сдохнем за три дня. А здесь можно просто жить. Долго. Счастливо. Зачем опять лезть на голую стену и рвать жилы?

Она говорила очень мягко, рассудительно. И каждое её слово было железобетонной правдой. В том и была вся чудовищная сила этой лощины — она била не иллюзиями, она била голой правдой.

— Мы могли бы остаться, — продолжала Ариана тихо, почти мечтательно, гладя колосок. — Все трое. Я бы больше никогда не жгла руки до черноты, спасая нас от чудовищ. Тебе не пришлось бы трястись над каждым мутным глотком воды. Сандра бы наконец отдохнула — не слушала бы день и ночь чужую смерть, крадущуюся из темноты. Разве мы не заслужили хоть немного пожить по-людски?

Вот и приехали. Станция конечная. Она больше не отбивалась от дурмана. Она с ним договорилась, подписала мировую, и теперь он её голосом уговаривал меня сдаться.

И самое мерзкое, от чего хотелось выть, — я её понимал. Где-то в глубине моей отъевшейся, разжиревшей башки тот же самый ласковый голос мурлыкал ровно те же самые разумные слова. Зачем лезть на отвесную стену? Зачем сдирать кожу о камни до костей? Ты целый год тут простоял — ну и ещё постоишь. Тебе же здесь хорошо. Всем хорошо. Просто закрой глаза.

Меня тоже начали жрать. Не снаружи — изнутри. Лощина уже надкусила меня, распробовала и теперь переваривала мою волю.

— Затем, — выдавил я, с ненавистью проталкивая каждое слово сквозь сладкую вату в горле, — что те, кто валяется в глубине поля, говорили слово в слово то же самое. «Тут не больно. Тут можно жить». А теперь они просто сухие палки в траве, погремушки из костей. Хочешь — покажу. Пойдём, полюбуешься на их долгую спокойную жизнь. Пожмёшь им руки.

Ариана отвела взгляд. Промолчала.

— Он прав, — вдруг подала голос Сандра. Тяжело, будто слова пробивались сквозь густой кисель. — Я давно не слышу собственного слуха, Марк. Он во мне как стоячая, затхлая вода в глубокой яме. Тухнет. Ещё немного посидим — и я вообще перестану понимать, где у меня уши. Уходить надо. Я просто… не помню уже зачем. Помню, что надо бежать. А зачем — стёрлось.

— Затем, что вы — Ариана Сольвей и Сандра, — отрезал я и шагнул к ним вплотную. — А не дешёвый корм для светящейся травы. Держитесь за это. За имена. Свои имена помните, иначе вы уже трупы.

Я схватил их за куртки и стал поднимать, грубо подталкивать к обрыву. И вот тут я понял шкурой, понял каждой клеткой, как крепко лощина уже вцепилась в нас.

Это было как пытаться идти по пояс в тёплом, густом мёде. Каждое движение давалось с выматывающим, невыносимым трудом. Не от боли — её не было и в помине. От сладкой, всепоглощающей, парализующей неохоты. Тело за год отвыкло спешить, отвыкло хоть чего-то хотеть и за что-то бороться. Оно умело только лежать и млеть на солнце. И любая резкая команда головы «вперёд» бесследно тонула в нём, даже не доходя до мышц.

Тогда я взялся за единственное верное средство.

Я резко выдернул тупой нож и полоснул себя по левой руке. Прямо по старому, год как затянувшемуся шраму. Глубоко и предельно зло. Боль вспыхнула мгновенно, прошила сонную вату в мозгу, как раскалённая добела железная игла. Кровь густо побежала по пальцам, закапала в зелёную траву. На несколько драгоценных вдохов в голове стало кристально ясно, и я мёртвой хваткой вцепился в эту ясность зубами, не давая ей уйти.

— Слушать меня! — рявкнул я так, что золотые искры осыпались с колосьев, и голос наконец зазвучал как мой собственный — хриплый, злой и загнанный в угол. — Кто хочет жить — идёт за