Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

— Примечания, — сказал Веллер глухо, не оборачиваясь. — Пишите в журнал, Ланге: «Номер восемьдесят шесть. Счёт резко изменился. Повторяет чужие номера из своей партии. Беззвучно, с частыми сбоями ритма». И подчеркните дважды жирным: со сбоями. В предыдущие ночи никаких сбоев у него не было. Он теряет контроль над собой.

Он дошёл до конца гулкого зала, провернул тяжёлый ключ в замке, отпер служебную дверь и вышел на каменное крыльцо, под колючий, обжигающий лёгкие холод зимней ночи.

Там, у тяжёлых железных ворот, на обледенелой каменной тумбе караульного всё так же неподвижно сидел грузный, сгорбленный человек в потёртой, не по росту приютской шинели. Третью ночь подряд. Не уходя в тепло ни на минуту. Перед ним на вытоптанном грязном снегу сиротливо стояла нетронутая железная кружка, давно подёрнутая толстой ледяной коркой.

— Третья, — хрипло сказал старый воспитатель Брам в темноту, даже не оборачиваясь на громкий скрип двери. — Последняя. Ну что, начальник. Утром отдашь мне моих?

Веллер помолчал, ёжась от ледяного ветра. Подумал про шесть скупых вдохов в минуту. Про мальчишку, что с упрямством обречённого заучивает мертвецов, лишь бы пронести их память. Про лёгкие гробы в притворе и про бумагу с рапортом, что уже ползла наверх с его упрямой подписью.

— Дышат все девятеро, старик, — сказал смотритель тихо, но твёрдо. — Я их под утро не отдам, Брам. И в гробы не отдам. Подержу на койках, сколько смогу. Сверх срока. Хоть до весны.

Брам впервые за все эти бесконечные три ночи медленно повернул к нему свою тяжёлую, лохматую седую голову. В его глубоко ввалившихся глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Это против ваших собачьих ведомственных правил, — сказал он скрипуче.

— Против, — просто согласился Веллер, пряча озябшие руки глубже в карманы форменной куртки. — Дышат — значит, рано хоронить. А остальное — это уже мои заботы.

Старик Брам долго смотрел на него из стылой темноты. Потом нагнулся, поднял заиндевевшую кружку, отколол лёд о колено и сделал большой глоток остывшего горького пойла.

— Стой тогда, начальник, — сказал он, утирая усы жёстким суконным рукавом шинели. — Вдвоём тут постоим.

Веллер кивнул сам себе. Вернулся в зал, велел вахте зажечь все лампы до полного света — и запасные тоже, чтобы выжечь тени из углов, — и сел на табурет в четвёртом ряду, у койки номер восемьдесят шесть. Слушать, как упрямый мальчишка из последних сил шепчет чужие номера, лишь бы не дать забрать их насовсем.

Глава 33. Порог

Я висел на стене лощины, вжавшись изодранной щекой в холодный, сочащийся ледяной сыростью сланцевый камень, и изо всех сил держал Сандру за лодыжку.

Отличное завершение года, ничего не скажешь.

Держал намертво. До белой судороги в сведённых пальцах, до глухой пульсирующей боли в плечевых суставах. Потому что эта слепая дура собиралась шагнуть вниз. Не сорваться от дикой усталости, не оступиться на предательски крошащемся под ногами камне — шагнуть. Сама. Назад в это проклятое золотое поле, в густое, удушливое марево, на голос, что непрерывным, ласковым потоком тёк снизу, из светящихся колосьев. Тёк прямо в наши уши, заливая мозги приторным, отравленным мёдом.

— Сандрочка, — звал голос. Мягкий, густой, мужской, заботливый до такой степени, что у меня сводило скулы, а к горлу подкатывала тошнота. — Ну куда ты полезла, мелкая? Там высоко, там камни острые, ты же руки собьёшь. Слезай, ну. Я тут. Я всё это время был тут, никуда не уходил, ждал тебя. Мне тебе столько рассказать надо, столько всего показать. Тут тепло, Сандра. Тут никто тебя не тронет. Иди ко мне.

Её пальцы, перемазанные в глине и стёртые в кровь о скалы, медленно, по одному разжимались на каменном выступе. Слепое, заострившееся за этот украденный у нас год лицо, потерявшее всю свою колючую приютскую злобу, медленно поворачивалось вниз. К теплу. К этому проклятому зову. На её искусанных, потрескавшихся губах проступала та же безмозглая, блаженная улыбка, какую я уже видел на сухих оскалах мертвецов в самой глубине этого поля. Лицо человека, который нашёл свой покой и теперь готов радостно сдохнуть, лишь бы из него не уходить.

— Это Михель, — выдохнула она одними бескровными губами. Не мне — туда, вниз, в сияющую пропасть, словно боясь спугнуть видение. — Это мой брат. Он живой. Марк, пусти ногу, он живой, я же слышу его, это он…

— Он умер! — рявкнул я ей в спину, срывая голос и стараясь перекричать эту медовую патоку, льющуюся снизу. — Ты сама полчаса назад мне это сказала! Умер. У тебя на руках, истекая кровью!

— Я ошиблась, — отозвалась она счастливо, пьяно, даже не пытаясь меня слушать. — Я всё перепутала, Марк. Мы ошиблись. Вот же он. Слышишь?

Слышал. В том-то и беда, что я отлично его слышал. Чужого мне человека, которого я отродясь в глаза не видел и знать не знал, — а звучал он так чисто, так объёмно, словно стоял прямо за моим плечом. Живее всех живых. Лощина, эта хищная, сытая яма, сменила тактику. Ещё час назад она держала нас мягкой, непроглядной ленью, наваливалась на плечи тёплой тяжестью, тянула в густую траву, уговаривала закрыть глаза и уснуть. Не сработало — я выдрал нас на эту чёртову стену кровью, грязной руганью и тупым упрямством, волоча девчонок за шивороты. Так лощина зашла с другой стороны. С той, по которой у любого нормального человека болит сильнее всего.

Она перестала держать силой. Она начала звать.

Я стиснул зубы так, что они заскрипели, и нащупал в себе темноту.

Она всегда была под рукой, где-то под рёбрами — холодная, послушная, должная мне по праву крови то самое глухое накрытие. Я потянул её вверх, вытаскивая из себя с натугой, как рыбак вытаскивает тяжёлую мокрую сеть, и швырнул к Сандре, чтобы накрыть нас всех непроницаемым куполом. Отрезать от поля, заслонить, заткнуть эту золотую поющую глотку раз и навсегда. Тьма пошла легко, почти радостно, собралась густым чернильным сгустком и легла на крутой склон маслянистым пологом. Свет лощины под ней мгновенно притух, марево померкло, съёжилось, отступив от наших ног. Я выдохнул, глотая спёртый холодный воздух, и приготовился к тишине.

А голос Михеля прошёл сквозь мою тьму, будто её тут отродясь не стояло.

— …помнишь, как я тебя на закорках через брод носил, мелкая? — так же ласково и близко мурлыкал он из-под чёрного купола. — Холодно тебе было, вода ледяная, ты дрожала вся, прижималась ко мне, а я говорил, что мы