Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

по ним бликом и потух за крутым поворотом. Я подхватил спящую на плече поудобнее, пригнулся под нависшим, похожим на гильотину каменным сводом и полез следом. В узкую, сдавливающую рёбра каменную кишку между двух совершенно разных миров.

Холод ударил сразу. Наотмашь.

Настоящий, кусачий, пробирающий до самых костей, давно забытый нами холод изнанки потёк в расщелину навстречу. Он выстуживал пот на лбу, резал отвыкшие лёгкие. Сладкая, медовая духота лощины окончательно осталась за спиной, отрезаемая сплошными каменными стенами. Под стёртыми подошвами ботинок захрустел жёсткий, как битое стекло, чёрный песок. Впереди, сквозь узкую щель, забрезжило открытое небо.

Порог. Граница.

Я сделал последний шаг. Перехватил сто двенадцатую обеими руками, чтобы не стукнуть её головой о выступающий камень, и вынес её вперёд. Через невидимую, но ощутимую кожей черту. Прямо на ту сторону, под безжалостные, колючие звёзды реальности.

И она рассыпалась у меня в руках.

* * *

Она даже не вскрикнула. Не дёрнулась. Не открыла глаза.

Просто там, на самой границе, ровно в один удар сердца, тёплое девичье тело вдруг осело. Обмякло так, словно из него мгновенно вытащили все кости и мышцы. Потеряло последний, и без того смешной вес окончательно. Я ошарашенно уставился на свои руки, не понимая, что происходит.

Гладкая, румяная кожа на детском лице прямо на моих глазах сморщилась. Побурела. И поползла лоскутами, рассыпаясь в пыль, как старая, истлевшая в огне бумага. Мышиные косички вспыхнули сухой трухой и осыпались. То, что секунду назад было дышащей, живой спящей девочкой, с тихим сухим шелестом потекло у меня сквозь растопыренные пальцы. Тёплой, сухой серой трухой. Прахом. Древней пылью.

Прах густым водопадом посыпался на ледяной чёрный песок, а казённая серая курта с приютским клеймом, потеряв форму, опала пустой, грязной тряпкой прямо мне на локти.

Я рухнул на колени на холодный песок изнанки. Стоял, разинув рот, и держал в онемевших руках жалкую горсть праха вперемешку с пустой одёжкой.

Лощина никогда не отдавала своё.

Эту девочку давно выпили досуха. Ещё там, внутри. Выпили год за годом, каплю за каплей, подчистую — так же, как выпивали всех остальных, кто не смог уйти. От неё оставалась только иллюзия, оболочка. Тёплая, обманчивая, дышащая кукла, мираж, который держало на плаву, накачивало цветом и сном само золотое поле. А как только я вынес её за порог лощины, мираж рухнул. Здесь, под звёздами, держать эту ложь стало нечем. Внутри неё уже давным-давно, многие месяцы никого не было.

Я пёр на себе пустую курту с горстью трухи, надрывал спину и не знал этого. Я, идиот, думал, что спасаю живую душу.

Живых из лощины не выносят на руках. Живые уходят сами. Это правило я узнал точно так же, как узнавал в этом мире всё остальное, — слишком поздно и слишком дорогой ценой.

Сандра с Арианой стояли надо мной в полной тишине. Ариана в ужасе прикрывала рот перепачканной ладонью, глядя на то, что осталось от девчонки. Свет в другой её руке мелко, лихорадочно дрожал, выхватывая из темноты серую пыль на моих руках.

Я хотел выругаться. Хотел заорать, выматериться в чёрное небо, сплюнуть — и не смог. Не было слов. Мой пресловутый юмор, моя извечная броня и защита от всего этого дерьма, куда-то испарился, не оставив даже тени. В горле встал сухой, царапающий ком точно такой же мёртвой трухи.

Я медленно разжал кулак над пустой, опавшей куртой. Остатки праха ссыпались в грубые складки серой ткани. И в этих складках, на тонкой, наполовину истлевшей нитке, что ещё год назад висела на тёплой детской шее, тускло, равнодушно блеснул знакомый жестяной кругляш.

Казённый номерок. Сто двенадцать.

Вещь. Простую железку. Холодную, выбитую казённым штампом жестянку — вот это граница пропустила без проблем. Железку не выпьешь, в неё нечего вкладывать, ей плевать на иллюзии. Ей всё равно, по эту сторону порога она находится или по ту. Девочку сытая лощина оставила себе, переварив без остатка. А грязную бирку с её номером — выплюнула. Отдала мне. Будто в открытую насмешку.

Будто говоря мне в лицо: на, жри. Держи свою железку, раз ты так любишь считать и помнить. Имена ты отсюда унести можешь, сирота. А людей — нет.

Я молча снял номерок с истлевшей нитки. Полез за воротник и размотал свой собственный шнурок. Там уже висели четыре такие же жестянки, холодя грудь. Сорок первый, погибший на крике в мой самый первый день в Песках. Шестьдесят восьмой, которого мы не уберегли у колодца. Двадцать девятый из домов мёртвых. И мой собственный, выбитый кривым клеймом, — восемьдесят шестой.

Я продел пятый.

Номер сто двенадцать соскользнул по шнурку, лёг рядом с остальными и тихо, бездушно звякнул о старую жесть. Пять номерков. Пять никому не нужных имён, которые я тащу на собственной шее через эти проклятые пески, потому что больше их тащить некому.

— Идти можешь? — спросила Сандра. Голос её звучал тихо, сухо и ровно. Никакой жалости.

— Могу, — сказал я, пряча шнурок за ворот, и, кряхтя, поднялся с колен.

Суставы предательски хрустнули. Спина заныла тягучей болью. Чёрный песок изнанки под ногами был жёсткий, ледяной, совершенно неласковый, и под босую, сбившуюся ступню тут же впился острый край кремниевого камня.

Это была честная, злая, пронзительная боль.

Я обрадовался ей, как родной матери, которой у меня не было. За весь этот долгий, украденный у нас лощиной год это была первая боль, которая мне не врала в лицо.

И от этой искры тут же, словно по неслышной команде, проснулось всё остальное тело. Раны, ссадины и увечья, что весь этот год сладко дремали под медовым золотым дурманом, разом вскинули головы. Дико, до слёз заломило старый укус на правом предплечье, заныла вывернутая когда-то левая кисть, тупо и тяжело отозвались треснутые рёбра, стрельнуло колено. Моё собственное, ленивое, откормленное иллюзиями тело, напрочь отвыкшее за год лежки от малейшего физического усилия, теперь висело на мне мешком чужого, бесполезного мяса. В глотке драло от невыносимой сухости. Пить было совершенно нечего: всю тару мы посеяли ещё до спуска, в бурю, а из золотого озера лощины не зачерпнёшь того, что нельзя унести.

Я сделал один неуверенный шаг. Другой. Ноги шли тяжело, как чужие неподъёмные колоды, — мягкие, ватные, лишённые той пружинящей, злой силы, что ещё год назад без устали таскала меня через эти пески сутками напролёт. Я качнулся, чудом поймал равновесие, оперевшись о холодный, влажный валун, и выругался.

Выругался длинно, грязно, со вкусом и от души. Всеми теми