Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

А она — вычищала вовсе. Под ноль. Выскребала до дна, чтобы не осталось даже тени. Мы с ней были два мастера одного ремесла, просто мастер напротив был куда старше, сильнее и не брал пленных.

Эту красивую мысль я отложил на потом. Если мы сдохнем тут, брататься с местной фауной будет поздно.

* * *

Раз нельзя пробить копьём и нельзя спрятаться во тьме — значит, надо обойти. Всё просто, как в приютской драке: не можешь проломить лоб — бей по коленям.

— На камень, — сказал я, обернувшись к девчонкам. — Живо. Все наверх, на гряду. Оно по камню не ходит.

Это я тоже знал твёрдо, как свои пять пальцев. Твари не идут на голый камень. Там нет следа, там не остаётся вмятин, нечего вынюхивать. Камень держит в себе старую память, а не свежую кровь, он для них мёртв. А уж этой ползущей полосе и подавно на камне делать нечего: ей нужен мягкий песок, податливая дрянь, на которой отпечатывается чужой шаг.

Мы полезли.

Гряда начиналась в десятке шагов от нас, торча из песка, как хребет дохлого кита. Невысокая, в полтора моих роста, не отвесная, с выбоинами и уступами. В любой другой день я бы взлетел на неё за три вдоха. Но сегодня этот подъём дался нам, как штурм крепостной стены под обстрелом. Год медовой лощины висел на каждом из нас тяжёлым мешком. Моё тело казалось чужим, разъевшимся, ленивым куском мяса, которое забыло, как надо работать. Я упёрся сапогами в камень, схватился за выступ, подтянулся — и тут же в плече дёрнуло так, что в глазах потемнело. Раны, что весь этот чёртов сытый год спали под кожей, проснулись разом. Заныл старый, рваный укус на правом предплечье. Отозвалась глухой болью левая кисть. Захрустели рёбра, застреляло в колене. Я кряхтел, ругался сквозь зубы и тащил себя вверх.

Сандра лезла следом, цепляясь за моё плечо. Я подсаживал её под зад, толкал вверх, чувствуя, как скользят по камню её подошвы. Она сопела, но молчала, вбивая пальцы в трещины. Слепая девчонка, которая привыкла доверять только мне. Ариана карабкалась за ней, пыхтя и царапая руки в кровь, не выпуская свой жалкий огонёк.

Я выволок нас на верх гряды, содрав кожу на костяшках. Упал на живот, дыша так, словно пробежал милю под кнутом. Я был весь в липком, холодном поту, хотя мороз изнанки стоял такой, что пар шёл изо рта густыми клубами, а ресницы покрывались инеем.

Наверху я перевернулся на спину, глотнул ледяного воздуха, сел, разогнулся — и понял, что я кретин. Обычный приютский кретин, который обхитрил сам себя.

Камень кончался.

Я стоял на хребте и смотрел вперёд. Гряда не вела к горизонту. Она тянулась шагов на двести вдоль нашей старой дороги, изгибалась дугой — и обрывалась. Сходила на нет. А дальше начинался всё тот же голый, гладкий, непроглядный чёрный песок, тянущийся до самой зарницы, мерно бившей в чёрное небо. Гряда не была мостом. Она была тупиком. Островком в море, который никуда не вёл.

А внизу, у самой кромки, там, где камень покорно нырял под песок, уже лежала тёмная полоса. Она сползла туда сама, без всякой спешки, без злобы. Просто легла и принялась гладить границу.

Она ждала. Знала, тварь, что рано или поздно нам придётся сойти с твёрдого. Что мы не птицы. Что мы спустимся к ней прямо в пасть. Точь-в-точь как тогда, у дома-храма, когда твари просто встали у черты песок-камень и ждали, пока у нас сдадут нервы или кончится жратва.

Оно никуда не торопилось. Ему вообще незачем было торопиться. У него не урчало в животе, не сохли губы. Время работало на него.

А на нас — нет. Во рту стоял вкус старой меди. Пить было нечего: последнюю флягу мы потеряли ещё во время бури, а благословенное озеро лощины осталось так далеко позади, что казалось сказкой. В глотке драло, язык стал похож на кусок шершавого дерева. Сандра сидела рядом, вцепившись обеими руками в моё предплечье, и я чувствовал сквозь ткань куртки, как её бьёт мелкая, частая дрожь. Не от страха — страх она умела держать в узде получше моего. От лютой слабости. Ариана сипела за спиной, обхватив руками колени, и пыталась не плакать.

Сидеть на этом камне и ждать чуда? Я уже видел, чем кончается сидение в надёжных местах. Своими глазами видел в доме-храме то вытертое, сальное пятно у стены, где прежний жилец просидел, забившись в угол, свои семьсот восемьдесят четыре зарубки. Спрятался от тварей в самом безопасном на свете месте. И высох там насмерть, сгнил заживо от страха и голода, так ни разу и не выйдя. Я не собирался стать новым пятном на камне.

— Чего стоим? — хрипло спросила Сандра. Она по моему сбитому дыханию, по скрипу моих подошв слышала, что я застрял.

— Думаю, — сказал я, глядя в чёрную пустоту впереди.

— Громче думай. Холодно так, что кости трещат.

Я смотрел вниз, на эту чёртову полосу, перекрывающую нам путь. На то место, где взгляд ломался и соскальзывал. И прикидывал варианты.

Бить нельзя — оружия для неё не выковали. Спрятаться нельзя — тьма её только раздразнит. Обойти по камню некуда — мы на острове. Сидеть и ждать — значит сдохнуть от жажды через два дня.

Остаётся одно. Самое глупое, что можно придумать на изнанке.

Пройти насквозь. По песку, прямо мимо неё. Под самым её брюхом, которого нет. Спуститься и нагло протопать мимо. Вопрос заключался только в одном — как пройти по песку мимо того, кто выслеживает тебя именно по следам на песке? Как не оставить того самого отпечатка, который её кормит?

И тут изнанка показала мне ответ. Сама. Без платы вперёд. За такие подарки и подсказки в Песках потом дерут втридорога, с мясом и кровью — и с меня содрали, ещё как содрали, — но в тот момент я этого не знал.

Я стоял, следил за невидимым копошением полосы внизу, и вдруг понял страшную вещь. Я не помнил, как мы поднялись на эту гряду.

Сначала это показалось просто усталостью. Мутью в голове. Но я потянулся к памяти — и наткнулся на пустоту. Вот мы внизу, у обочины нашей дороги, я смотрю на полосу. А вот мы наверху, на камне, я тяжело дышу, Сандра держится за моё плечо.

А между ними — дыра.

Я не помнил ни единого шага наверх. Не помнил, как царапал