Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

И мне сразу полегчало. Грязная ругань — это тоже очень честная штука. Там, в лощине, мне ругаться не хотелось ни разу. Там хотелось только лежать и гнить.

Ариана выбралась из расщелины следом за мной, зябко обхватила себя тонкими руками и мелко затряслась.

— Холодно, — сказала она с каким-то детским, растерянным удивлением, словно заново вспоминая само значение этого слова. Зубы её стучали. — Тут так… тут так холодно, Марк. Я совсем отвыкла.

— Привыкай обратно, неженка, — огрызнулся я, потирая ноющее плечо. — Холод честный. Он твою жизнь по кускам у тебя из-под носа целый год не таскает.

Сандра вылезла последней. Выпрямилась, повела своим слепым лицом по открытому простору, ловя чуткими ушами ледяной ветер, бесконечную даль, давящую пустоту ночи.

И вдруг застыла, как вкопанная.

— Я не знаю, сколько мы прошли, — сказала она глухим, сорванным голосом, в котором сквозило чистое, ничем не прикрытое отчаяние. — Марк… я всю жизнь считаю шаги. От самого рождения, каждый шаг отмеряю, я так живу, я так вижу этот мир. А в этом годе — огромная чёрная дыра. Мой счёт теперь врёт. Врёт ровно на год, понимаешь? И мне его уже никогда не починить. Я больше никогда в жизни не буду знать точного расстояния. Я сломана.

Я посмотрел на её растерянное, жалкое лицо.

— Зато ты точно знаешь, как тебя зовут, — сказал я жёстко, отрубая панику. — И что твой мёртвый брат дышал, когда говорил с тобой, а та дрянь в поле — нет. Вот это ты теперь знаешь намертво. Выжжено на подкорке. Для начала — этого за глаза хватит.

Она постояла. Тяжело сглотнула. Коротко, дёргано кивнула — и медленно тронула кончиками перепачканных пальцев свой правый висок. Будто ставила там невидимую зарубку: новый отсчёт. С этого самого холодного, отвратительного шага на изнанке.

Мы стояли на краю бескрайней мёртвой равнины. Под чужими, колючими звёздами. Спустя целый год, который нам никто и никогда не вернёт. Без капли воды. Голодные. Разъевшиеся, обрюзгшие до смешного бессилия.

Зато — снаружи.

Зато — со своими настоящими именами.

Зато — всё ещё живые.

Я задрал голову, вглядываясь в темноту. Далеко за зубчатой чёрной грядой, на самом краю горизонта, ровно, как по часам, била в небо глухая, беззвучная зарница. Тонкая жилка белого света, пульсирующая из земли. Дорога к молниям, к выходу. К тому самому столбу, куда мы шли всё это проклятое время.

— Прямо на свет, — хрипнул я, указывая подбородком. — Сандра, считай шаги с нуля. Пошли. Пока нас опять куда-нибудь не позвали.

И я сделал свой первый, тяжёлый шаг к зарнице.

Песок впереди вдруг еле слышно шевельнулся.

Не от ветра. Ветра внизу не было, он гулял только по верхам скал.

Поперёк нашей дороги, ровно между нами и спасительной далёкой жилкой света, по чёрной, ровной равнине медленно тянулась широкая тёмная полоса. Шире амбарной двери. Шире двух.

Она мягко гладила песок и ползла, ползла вперёд без единого шага, без лап, без видимого тела. Она скользила с мерзким, леденящим шуршанием, ровно стирая за собой все случайные бугорки и каменные складки, оставляя за своим невидимым хвостом неестественно гладкую, как отполированная столешница, дорожку.

Я попробовал поймать эту тварь взглядом — и взгляд соскользнул с неё, как с обледенелого мутного стекла. Мои глаза просто отказывались на ней держаться, слезились и съезжали в сторону.

Я уже видел такое дерьмо раньше. На Гиблой миле, возле того самого сарая с пересохшим колодцем, где не читалось название на указателе. Там это нечто так же гладило песок под стеной, а ядовитые твари в гнездах замолкали намертво, боясь издать хоть звук. Я тогда с перепугу, от большого ума, ткнул в такую полосу копьём. И железное остриё ушло в пустой песок по самое древко: под полосой не было никакого плотского тела, бить было нечего и некого. К счастью, тогда оно уползло стороной, не по нашу душу.

Но сейчас оно лежало прямо здесь. У нас на пути. Ровно между нами и единственной зарницей на многие мили вокруг. Свернуть было некуда: и справа, и слева тянулась бесконечная, голая чёрная равнина, а всё, что нам сейчас было нужно для выживания, — вода, свет, выход, — находилось по ту сторону. За этой медленно ползущей полосой.

— Сандра, — позвал я её шёпотом, боясь даже лишний раз моргнуть и не сводя слезящихся глаз с того места, где взгляд не держался. — Слева. Шагов сто от нас. Что ты слышишь?

Сандра резко повернула голову. Замерла, вытянувшись в струну. И вслушалась всем своим страшным, безошибочным слепым слухом, тем самым, что мог уловить ползущую тварь за триста шагов и услышать вдох за краем золотого поля.

— Ничего, — сказала она. И голос её, до этого твёрдый, вдруг сорвался на сип. — Там пусто, Марк. Совсем пусто. Как тогда, над гнездом. Там никого нет.

А полоса всё ползла и ползла нам наперерез.

Глава 34. Подол

Песок полз сам по себе. Без ветра, без уклона, без видимой причины. Он просто тёк, как густая, медленная чёрная вода, и слизывал за нами следы. Слизывал ровно, как корова — крупную соль с раскрытой ладони. Шершаво, жадно и досуха.

Я стоял на холодном чёрном крошеве изнанки. Во рту перекатывалась сухая труха, бывшая когда-то языком. В ногах, в плечах, в самой спине сидела тяжёлая, гниющая сырость — расплата за целый год лощинной лени. Год мы жрали мёд и спали в тепле, пока наши мышцы превращались в кисель, а воля — в труху. И вот теперь, с этим киселём вместо тела, я смотрел на тёмную полосу, что легла нам поперёк дороги.

Она лежала прямо между нами и далёкой зарницей. Между нами и водой. Между нами и светом, выходом, реальностью — всем тем, к чему мы ползли, сдирая ногти. Широкая. Шире приютских ворот. Она гладила песок, вытягиваясь в длину, не делая шагов, не касаясь земли ни лапой, ни брюхом, ни чешуёй — ничего этого у неё не было. Она просто оставляла за своим невидимым хвостом дорожку, ровную и гладкую, как полированная столешница в трапезной нашего дома-храма.

Великолепно. Просто великолепно. Отличная сделка, Марк. Продать год жизни за право выйти на чёрный пляж и сдохнуть от жажды перед невидимой кишкой.

Я попробовал поймать эту тварь взглядом. Прищурился, напряг глаза, пытаясь выхватить хоть контур, хоть тень на песке. Бесполезно. Взгляд сполз с неё, точно с обледенелого оконного стекла. Глаза