Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Но поле всё-таки попробовало. Видимо, у него были свои слепые инстинкты на случай бракованного материала. Под самый конец, когда я уже почти засмеялся от этой спасительной мысли, из шелестящей травы поднялся третий голос. Специально для меня. Чужой. Незнакомый. Наскоро слепленный из пустоты, обрывков чужого отчаяния и того, что поле принимало за человечность.

— Марк, — позвал он. Мужской, с лёгкой хрипотцой, полный какой-то тоскливой отцовской заботы. — Сынок. Иди сюда, мальчик мой. Тебе же больно. Отдохни.

Я едва не расхохотался ему прямо в эту невидимую, сочащуюся мёдом морду. Сквозь злые, едкие слёзы, выступившие от натуги. Сынок. Это ж надо, какое дешёвое, убогое представление. Меня сроду никто не называл сынком, даже в насмешку. Подделка вышла настолько фальшивой, картонной, дребезжащей, как гнутая жестяная крона на базарном лотке. Лощина очень старалась, она выдавила из себя всё, что знала о людях, — а получился пустой звук. Нельзя соскучиться по тому, чего у тебя никогда не было. Нельзя купить сироту на сказки про доброго папу.

Моё сиротство, которое всю короткую жизнь грызло меня изнутри, выедая дыры в кишках, вдруг обернулось вокруг меня глухой, непробиваемой бронёй. Звать меня было нечем. А значит, удержать — тоже.

Значит, держать сегодня должен я.

— А ну слушать сюда! — рявкнул я так, что с верхнего уступа посыпалась сухая каменная крошка. Голос, наконец-то прорезавшийся сквозь одышку, сорвался на свой — настоящий, злой, лающий голос приютского надсмотрщика. — Обе! Пасти закрыли и слушать!

Сандра вздрогнула под моей рукой, словно от удара плетью. Ариана замерла, не опуская, но и не поднимая свечу.

— Михель мёртв, Сандра! Мать твою я в глаза не видел, Ариана, но уверяю, это не она! Это поле! Это проклятая лощина в их шкуре! Оно нацепило ваших мертвецов, как ту вонючую серую курту с покойника, и теперь зовёт вас вашими же голосами, чтобы сожрать! Головами думайте! Помните, что вы сами мне про эту дрянь рассказывали?!

— Это он, — глухо простонала Сандра, упрямо выворачивая ногу из моей хватки. — Я слышу. Он зовёт, Марк…

— Что ты там слышишь?! — Я дёрнул её на себя, с силой впечатывая в мокрый камень, выбивая воздух из лёгких. — Слушай как следует, дура! Ты же у нас лучше всех на свете слышишь! Слушай ушами, а не соплями! Он дышит?!

Она замерла. Тело, только что остервенело рвавшееся в пропасть, вдруг обмякло, напружинилось и превратилось в одну сплошную, гудящую от напряжения струну.

Я вколачивал в неё её же собственную науку. То, что она сама добыла кровью, потом и животным ужасом на мёртвой целине. Правило четвёртое, выученное у голоса-ловушки, что звал нас в темноте, идеально подражая людям, но не делая ни единого вдоха между словами. Живой голос дышит. Ему нужен воздух, он не может звучать бесконечно. Прежде чем шагнуть на зов, прежде чем поверить — поймай тот короткий, влажный, рваный вдох, с которого любой живой человек начинает фразу. Мёртвое носит только старое воспоминание, оно крутит его, как заведённую пластинку, и воздуха ему не нужно.

— Михель! — крикнул я громко, обращаясь вниз, в золотое колышущееся марево. — Эй, Михель! Если ты живой, скажи сестре, как меня зовут! Давай!

Голос снизу запнулся. Поле заколебалось, будто по колосьям прошел холодный сквозняк. А затем голос повторил. С той же самой выверенной интонацией, ласково, тягуче, полностью мимо моего вопроса:

— Слезай, Сандрочка. Ну куда ты полезла, мелкая? Мне тебе столько рассказать надо. Оступишься же.

— Не отвечает на новое, — процедил я, глядя на вздрагивающую спину Сандры. — Только старое крутит, по кругу. Как эхо в овраге. И воздух, зараза, не берёт. Послушай его, Сандра. Послушай между словами. Там есть вдох? Отвечай!

Сандра вжалась слепым, перепачканным землёй лицом в темноту скалы. Вся её щуплая фигура подобралась, она обратилась в слух — в то единственное чувство, которым жила и которым видела этот мир яснее зрячих. Я видел, как лихорадочно ходят желваки на её повзрослевшем, обветренном лице. Как она ловит, цедит сквозь невидимое сито каждую произнесённую гласную, проверяет этот сладкий голос на тот крохотный, естественный человеческий вдох, который ни одна ловушка в этом мире не сможет ни подделать, ни украсть. Одно движение грудной клетки. Один глоток воздуха.

Она слушала. Я терпел разрывающую боль в сведённой руке.

— Нет, — наконец выдохнула она одними губами.

И её лицо начало стремительно, прямо на глазах стекать из безмозглого блаженства в ледяной, пробирающий до костей животный ужас. Губы задрожали, обнажив зубы.

— Нет вдоха, — повторила она громче, сорванным, каркающим голосом. — Он… он говорит длинно и вообще не дышит. Михель так никогда не говорил. Михель задыхался под конец, у него лёгкие были пробиты, он хрипел на каждом слове, он кровью кашлял…

Она вдруг остервенело затрясла головой, с силой колотясь затылком о скалу, будто пыталась физически вытряхнуть этот отравленный мёд из ушей.

— Это не он. Господи, это не он. Не он!

— Не он, — подтвердил я с жестоким облегчением. — Лезь. Вверх. Каждую зацепку щупай.

Она судорожно вцепилась побелевшими пальцами в камень, подтянулась, всхлипывая и бормоча проклятия. Я отпустил её ногу и с трудом перевёл дух. Одна есть.

— Ариана! — крикнул я вниз, не давая им опомниться. — Твоя мать дышит?!

Ариана не отвечала. Её маленький огонёк слабо, неуверенно подрагивал. Золотой женский голос снизу всё продолжал лить свою тоскливую, завораживающую песню про тёплый дом, расчёсанные волосы и горячее молоко. Эта зараза оказалась умнее, она била в самую мякоть, в самое незащищённое место.

Тогда я на свой страх и риск перегнулся вниз, отрывая тело от надёжной скалы и рискуя сорваться вместе с ней. Дотянулся до грубой ткани её куртки и крепко, безжалостно тряхнул за плечо. Ариана вскрикнула.

— Спроси у неё что-нибудь! — приказал я. — Что-нибудь такое, чего никто, ни одна живая или мёртвая душа, кроме твоей настоящей матери, знать не может! Секрет. Детскую тайну. Слово. Что хочешь. Давай!

Ариана тяжело сглотнула. Облизала пересохшие, потрескавшиеся губы. Огонёк в её руке качнулся. И она спросила — вниз, в колышущееся море колосьев, жалким, дрожащим шёпотом:

— Мама… как ты называла меня, когда я болела лихорадкой? Тайное слово. Помнишь? Мы никому не говорили. Скажи его. Пожалуйста.

Поле внизу замолчало. Золотое сияние словно стало гуще, пульсируя, обдумывая ответ.

А затем выдало:

— Иди домой, девочка моя, — сказала «мать» всё с той же нежной, мёртвой, безупречной правильностью. — Хватит жечь руки до черноты. Иди ко мне, маленькая. Дома тепло.

— Она не знает.

Ариана прошептала это так тихо, что я едва разобрал.