Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

костяшки, не помнил вес Сандры, когда подсаживал её, не помнил, как ругался. Кусок времени выпал. Просто был — и исчез. Гладкий, идеальный провал в башке, такой же чистый, как песок за хвостом этой твари. Ни боли, ни шва. Просто отсутствующая страница.

Меня продрало ледяным холодом изнутри. Куда сильнее наружного мороза. В животе свернулся склизкий ком чистого, первобытного ужаса.

Я наконец-то до конца понял, что она делает. Она не просто стирала следы подошв на песке. Это было бы полбеды. Она слизывала саму память о том, как ты эти следы оставлял. Стирала сам факт твоего шага. Уничтожала само действие. У Сандры в голове, когда лощина выпила её счёт, был год-дыра. Она потеряла целый год жизни. И теперь эта безмордая дрянь делала то же самое со мной. Выгрызала у меня минуты. Тихо, незаметно, по краешку, пока я стоял, пялился на неё и думал, какой я умный.

Вот что это была за тварь. Вот почему Ариана дрожала. Она не убивала — убить было бы полбеды: убитого хоть кто-то помнит, у него есть могила, имя на камне, враги, которые плюнут ему вслед.

Но Подметальщик делал так, что тебя никогда не было. Совсем. Прошёл человек по песку, оставил след. Тварь прошла следом. И через малое время — ни следа, ни тела, ни памяти. Ни в одной голове на свете не останется даже зацепки, что ты вообще родился и жил. Мать забудет, как рожала. Враг забудет, кого ненавидел. Бумага в приютской книге станет чистой. Был Марк — и вычеркнут. Без могилы, без зарубки, без последнего вздоха, без дурака, который бы охнул.

И вот мимо этой абсолютной пустоты мне надо было провести двух девчонок. И себя заодно.

* * *

— Слушайте оба, — сказал я. И сам не узнал свой голос. Он не просто сел, он превратился в сухой треск рвущегося пергамента. — Сейчас мы спускаемся на песок. И идём мимо неё. Очень близко. Под самым её боком.

Сандра повернула ко мне лицо. Слепые глаза смотрели точно сквозь меня.

— Ты спятил, Марк, — ровно сказала она. Ни крика, ни паники. Констатация факта.

— Возможно. Очень на то похоже. Но по-другому никак. С этой скалы пути нет, а вода сама к нам не придёт. — Я попытался облизать губы, но язык был как наждак. — Я пойду первым. Вы — за мной. Слышите? Не рядом со мной. Не вокруг. За мной. Нога в ногу. В мой след, точно, миллиметр в миллиметр. Как те пёсьеголовые в процессии ходили, помните? Лапа в лапу, вбивая свой шаг в старый отпечаток. Вот так же и мы. Сандра держится за моё плечо. Ариана — Сандре в спину. У нас будет один след на троих.

— Зачем один? — спросила Ариана. Её трясло.

— Затем, что у меня есть одна догадка, — сказал я, глядя вниз, на ждущую тварь. — Сейчас спущусь и проверю. Если я ошибусь — проверять будет уже некому, и мы даже не вспомним, что умерли.

Шутка вышла дрянь. Никто даже не хмыкнул. Юмор на изнанке работает, когда есть хоть шанс выжить. Сейчас шанса не было.

Я полез с гряды вниз. Один. Девчонки остались наверху, на твёрдом спасительном камне. Я так велел. Потому что то, что я задумал, надо было сначала проверить на собственной шкуре. Если сдохну — они хоть умрут позже.

Я спускался осторожно, вымеряя каждое движение, чтобы запомнить его. Спрыгнул на чёрный песок в десяти шагах от ожидающей полосы. Выпрямился. Встал.

Свежий след под моими тяжёлыми подошвами. Два глубоких, чётких отпечатка сапог на чёрном крошеве. Живое место. Вмятина в мире. То самое «тут есть», за которым она охотится.

Полоса дрогнула.

Она почуяла.

И пошла прямо на меня.

Я заставил себя стоять. И это, скажу я вам честно, было самое трудное, самое мерзкое из всего, что я делал за свою длинную, дурную и богатую на пакости жизнь. Стоять на месте. Не дёргаться. Смотреть, как на тебя неумолимо ползёт то, что сотрёт тебя из мира начисто, без единой зарубки на память. Мои ноги орали бежать. Мышцы дёргались, готовые сорвать тело с места и нести назад, на скалу. Сердце колотилось так, что пробивало рёбра. Я стоял. Я впился ногтями в ладони до крови, чтобы не сдвинуться.

Я сам себя выставил приманкой. Мне было не привыкать, в доме-храме я уже подставлял глотку под десятую тварь, вызывая огонь на себя. Но там я хоть понимал, с чем дерусь. У меня было копьё, была злость. Тут я не знал ничего. У меня была только слабая догадка, сшитая из обрывков прошлых встреч.

Полоса доползла до края моего левого сапога.

И замерла.

Она не отвернула в сторону. Не уползла разочарованно. Она замерла у самой кромки моего свежего отпечатка — замерла, как гончий пёс, что взял горячий чужой дух на тропе, бросился вдогонку, выскочил на жертву и вдруг учуял знакомый, хозяйский запах. Песок под невидимым брюхом перестал течь и плавиться. Тварь лежала в полушаге от моего носка — и не трогала.

Она меня не слизывала. Мой след — не стирала. Мою память — не ела.

Я стоял и боялся выдохнуть, чтобы не спугнуть это равновесие.

И я вспомнил всё до конца.

У валунов. Тогда. Давно. Оно ведь тоже уползло. Я сдуру ткнул в него своим копьём, остриё ушло в звенящую пустоту, я мысленно попрощался с жизнью, зажмурился… а оно просто отвернуло в сторону. Медленно обогнуло меня и ушло по своим делам. И я тогда, наивный кретин, решил: повезло. Просто не по нашу душу ползло.

Ни черта не повезло. Никаких случайностей тут нет. Оно и тогда подошло, обнюхало меня — и не тронуло. Уже тогда. С самого первого раза.

Моя рука сама, помимо воли, поднялась к груди. К тому месту, под грубой тканью рубахи, под слоями грязных бинтов, где у меня с самых пелёнок зашита глубоко под кожей костяная фишка. Маленькая, гладкая костяшка с выжженным знаком, которого ни один мудрец в мире никогда не сумел прочесть. Единственная вещь, единственное наследство, которое у меня есть из прошлой жизни. До приюта. До клейма, до номера восемьдесят шесть, до надсмотрщика Лодена, до всего этого дерьма. Я всю дорогу, всю свою жизнь таскал её на себе. Я проносил её через приютские мыльни, прятал от воспитателей, от старших парней, дрался за то, чтобы никто не смел трогать мою грудь. Дурацкая, бесполезная гладкая костяшка. От неё никогда