Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

колотого сахара с кухни, прячась от надзирателей в мусорных баках. Про огромного, шрамированного, злющего сторожевого кота, которого никто во всём приюте не мог ни поймать, ни прикормить. Любую жалкую ерунду, любые обрывки слов, лишь бы у Сандры был внешний звук, за который она могла цепляться, как слепой за перила над пропастью.

Она слушала. Она мелко, напряжённо кивала каждому моему слову. И пока она кивала — она стояла на ногах.

Мой сорванный, сиплый голос был тонкой, грязной ниткой. И этой ниткой я изо всех своих жалких сил сшивал нас троих, пришивал друг к другу, чтобы мы не расползлись по этой тёплой золотой пустоте поодиночке. Чтобы не потерялись.

Я и сам не садился больше ни на секунду. Я ходил челноком между ними двумя, как злобный надзиратель-маятник. Я тряс Ариану, я кричал, я снова и снова спрашивал имена. Я гонял по кругу проклятые правила, заставляя их отвечать. Я раз за разом, с остервенением резал новые зарубки на гладком зелёном стебле. Я грязными пальцами намеренно лез в собственную свежую рану на руке, раздирая её, пытаясь удержать в кипящей башке хоть одну слабую искру живого, злого, отрезвляющего холода.

Я воевал.

Я честно, до кровавого пота воевал за наши жизни. Изо всех сил, какие у меня ещё оставались в запасе.

И всё равно я проигрывал. Проигрывал вчистую.

Потому что мой враг не имел мускулов, чтобы устать. Врагом было само это бескрайнее пространство, безмерно тёплое и бесконечно терпеливое. Ему абсолютно некуда было спешить. Оно могло ждать вечно. А я — я был из мяса, и я уставал.

Круг за кругом наша перекличка давалась всё труднее, слова выпадали из памяти, путались. Из липкой ваты забвения я выныривал всё позже и позже. Местный уют и комфорт давил сверху ровно, плотно, без малейшей злобы или агрессии. Как тяжёлый, мокрый весенний снег давит на трухлявую крышу сарая.

И эта крыша когда-нибудь неизбежно сложится внутрь с тихим хрустом. А снег этого даже не заметит, просто продолжит падать.

В какой-то очередной заход, между словами про приютского кота и проверкой правил, я снова провалился.

Я не лёг в траву. Я не закрыл глаз.

Я просто сидел на корточках перед озером. В левой руке я сжимал стебель-часы. В правой крепко держал резец. И смотрел прямо перед собой, в светящуюся, бесконечную золотую глубину поля над водой.

И меня там не было. Просто оболочка. Пустой костюм из кожи и костей.

Сколько это длилось — я не знал и не мог знать. Может быть, на один долгий выдох. А может быть, я просидел так неподвижно очень, очень долго.

Очнулся я, как от удара по зубам, от того, что Сандра резко, на надрыве окликнула меня по имени. Дважды. Подряд.

Звук её голоса заставил меня вздрогнуть. Голос у неё был по-настоящему встревоженный, с прорвавшимся наружу страхом — невероятно редкая роскошь для ледяной слепой девочки.

— Марк! Марк, ответь! Ты замолчал. Ты надолго замолчал. Где ты?

Я заморгал, сбрасывая золотую пелену с глаз. Мышцы затекли, как после многочасовой отсидки в карцере.

— Я тут, — сказал я.

Язык во рту ворочался плохо, будто распух и задевал зубы. Голос был скрипучим и слабым.

— Восемьдесят шесть. Я тут. Сандра. Я никуда не делся.

Я медленно опустил тяжёлый взгляд на зелёный стебель в своей левой руке. Мне надо было срочно свериться. Понять, сколько смен мы уже отстояли. Сколько зарубок я успел нарезать. Мне нужно было зацепиться за этот кусок дерева, чтобы осознать, насколько глубоко мы увязли в этом проклятом сладком мёде.

Я стал считать черты.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Я замер. Дыхание остановилось в горле. Я поднёс стебель ближе к лицу, щурясь единственным нормально видящим глазом, и стал считать ещё раз. Очень медленно. Плотно прижимая к каждой вырезанной зарубке грязную подушечку пальца, потому что я отказывался верить собственным глазам.

Пять зарубок.

Я резал четыре.

Я помнил каждую из этих четырёх. Я помнил самую первую, кривую и уродливую, когда у меня предательски дрогнула рука от мысли о стене в доме-храме. Я помнил три следующие после неё — ровные, глубокие, выверенные. Четыре раза я осознанно, с усилием провёл острым резцом по этой коре. Ровно четыре раза. Я готов был поклясться в этом на крови, на чём угодно.

А черт под моим пальцем было пять.

Свежая, пятая зарубка. Глубокая. На её краях ещё топорщилась белая, влажная стружка от свежего надреза.

Я держал эту палку перед глазами, чувствуя, как по спине снова ползёт могильный холод.

Я не помнил, как её резал.

Глава 32. Жатва

Я проснулся оттого, что мои челюсти старательно пережёвывали что-то без моего ведома.

Сладкое, мягкое, волокнистое. Со вкусом перетёртой ботвы и сырого сахара. Я сплюнул зелёную светящуюся кашу на чёрную землю, утёр рот тяжёлым рукавом и сел. Жрать траву во сне — отличный план на будущее. Сытно, совершенно бесплатно, и бегать за обедом никуда не надо. Просто ложись и открывай рот. Одна беда: пока я спал, пускал слюни и наслаждался покоем, моя правая рука жила какой-то своей, очень деятельной, отдельной от меня жизнью. И мне эта её жизнь сильно не понравилась.

Пальцы сами шарили в густой, тёплой траве у корней. Не я отдавал им этот приказ. Я даже близко не знал, чего именно они там ищут с таким остервенением. Знал только одно: короткой деревянной палки с пятью глубокими зарубками, которую я намертво сжимал в кулаке, им теперь было явно мало.

И они нашли в зарослях вторую.

Точно такой же гладкий, тщательно очищенный от широких листьев стебель. Я с силой выдрал его из переплетения корней, поднёс к глазам, щурясь от золотого света. Зарубки на нём шли тесно, криво, ряд к ряду, от самого края до края. В палец толщиной. Я не резал эту палку. То есть резал, конечно, — ладонь до ломоты, до самого сустава помнила тяжесть тупого ножа, хруст пробиваемой коры, липкий скользкий сок на пальцах и стёртую в кровь мозоль. Тело помнило всё. Но в голове не осталось ни одной из этих чёрточек. Ни единого удара лезвием. Абсолютно чистый, пустой лист.

Рядом, в примятой траве, валялась третья. Обломок, исчёрканный до самой трухи, пока не треснул пополам. И четвёртая — длинный, влажный стебель, весь покрытый частыми насечками до самого слома.

Я стоял на коленях в тёплой грязи, обложенный собственными деревянными часами, как