Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Я развернулся.

— Слушайте меня, — сказал я громко.

Слишком громко для этой ватной, удушливой тишины. Мой собственный голос прозвучал чужим, плоским, как удар доски по воде.

— Обе. Подъём. Быстро. Сейчас будем работать.

Ариана даже не пошевелилась. Только слабо застонала, не открывая глаз, и повела плечом:

— Марк… ну какая ещё работа… тут же… тут так хорошо. Сядь. Я тебе зерна дам. Оно сладкое…

Я в три шага преодолел расстояние между нами.

— Встала.

Я схватил её за плечо, впившись пальцами в ключицу, и рванул на себя. Тряхнул так сильно, что у неё лязгнули зубы, а зерно вылетело из разжатой ладони в траву.

— Я не шучу, Сольвей! — рявкнул я ей в самое лицо. — Если ты сейчас ляжешь — ты станешь как они. Мясом. Посмотри туда! Посмотри, я сказал!

Я грубо развернул её за плечи, заставляя смотреть на спящего Тридцать первого. На эту розовую, счастливую, пустую куклу, в которую превратился бешеный парень.

Она зажмурилась, попыталась отвернуться, но я держал крепко, вдавливая пальцы до синяков.

— Смотри! — прорычал я. — Видишь его? Ты тоже так хочешь? Лежать в травке и пускать счастливые слюни, пока это место выкачивает из тебя всё, чем ты являешься? Пока оно жрёт всё, что делает тебя Арианой Сольвей, а не куском мяса с порядковым номером на бирке?

Она судорожно сглотнула. Сонная пелена в её расширенных глазах наконец дрогнула, пошла трещинами. Проступил испуг. Живой, настоящий испуг. Она замотала головой. Медленно, словно преодолевая густую воду, но замотала.

— Что… что делать? — выговорила она одними губами.

— Помнить, — отрезал я, выпуская её плечи. — Драка тут будет только одна. Мы будем биться за то, чтобы не дать себе забыть. Если забудем — сдохнем. Всё остальное потом. Вставай.

* * *

Я придумал нам якоря.

Других, более подходящих слов у меня для этого не было. Якоря, цепи, тяжеленные крючья — всё, что угодно, лишь бы нас не снесло этим ласковым, сонным золотым течением в небытие.

Первый якорь — перекличка.

Как у кривого эха в степи, только вывернутая наизнанку. Там, наверху, в темноте, мы прятали слова за зубами, дышали через раз, чтобы твари, охочие до чужого голоса, нас не услышали и не утащили. Здесь всё было наоборот — мы должны были орать, выкрикивать слова в лицо пустоте, чтобы это место не утащило нас в свою тишину.

— По кругу, — командовал я, расхаживая перед ними, как взбешённый надзиратель перед строем штрафников. — Правила выживания. Каждый своё. По очереди. Вслух, громко, чётко. Чтобы уши звенели. Я начинаю. Первое: тьма ходит на звук! Сандра!

— Второе, — тут же ровно, без эмоций подхватила Сандра, не меняя позы с копьём. — Сначала цена, потом драка.

— Третье, — Ариана запнулась. Она потёрла лоб ладонью, словно пытаясь стереть с него паутину. Губы дрогнули. — Третье… третье — слепни знают мокрое.

— Четвёртое! — крикнул я.

И снова с размаху провалился в ту же самую пустую, выскобленную дочиста лунку в памяти. Ничего. Ноль. Белый шум. От ужаса меня обдало ледяным потом, рот приоткрылся, как у выброшенной на берег рыбы, но Сандра, не дрогнув ни единым мускулом на лице, не меняя ровного тона, ударила словами за меня:

— Живой голос дышит.

Живой голос дышит.

Сука. Ну конечно. Вот оно. Я вцепился в эти три простых слова мёртвой хваткой, как утопающий вцепился бы в скользкий борт спасательной шлюпки. Это же то самое правило, которое спасло нас от голоса-ловушки в чёрной степи. Хочешь идти на чужой зов во тьме — не будь идиотом, сперва услышь, как зовущий добирает воздух в лёгкие. Мертвяки дышать не умеют. Я же сам его знал! Я сам по нему жил! Я просто на какую-то минуту перестал быть собой.

— Пятое, — продолжил я, уже со злостью. Злостью на себя, на это золото, на всё вокруг. Цепко, кусая слова. — Мёртвое таскает лишь чужое старьё — спрашивай новое! Шестое: тьма даёт в долг, счёт ведёт она! Ещё раз! Сначала! Быстрее, темп!

Мы гоняли эти правила по кругу, как заведённые. Повторяли, выкрикивали, чеканили, пока они не начали отскакивать от зубов у всех троих без малейшей запинки, как молитва перед расстрелом. Ариана злилась. Она дёргалась от моих окриков, кусала губы. Один раз она чуть не расплакалась от бессилия — всухую, правда, жалко скривив рот, потому что влаги на слёзы в нас не осталось ни капли.

Но она злилась. И это было просто отлично. Злая Ариана Сольвей не ляжет в уютную траву пускать слюни. Злость — это жизнь.

Второй якорь я достал из-за пазухи, расстегнув куртку.

Ремень. Старый, широкий кожаный ремень, снятый с кого-то из мёртвых. На его шершавой внутренней стороне я вчера — или когда там, дьявол побери это бегущее время — нацарапал обгорелым куском угля номера. Все номера с жетонов, которые успел найти в грязи и крови.

Я развернул кожу, провёл грязным пальцем по кривым, полустёртым чёрным царапинам и стал читать вслух. Медленно, монотонно, как старик читает длинный поминальный список в пустом храме.

— Сто двенадцать. Тридцать один. Сорок восемь. Семьдесят. Девятнадцать.

Цифры падали в золотую, ватную тишину тяжело, как свинцовые гири. По одной.

— Двадцать четыре номера, — сказал я, поднимая глаза на девчонок. — Двадцать четыре наших. Таких же, как мы. Которые сейчас лежат в этом сладком, золотом хлеву раскинув руки и счастливо улыбаются. Запоминайте их. Вбивайте в головы. Кто-то должен донести до выхода, что они вообще тут были. Что их звали не «спящий груз» и не «мясо», а вот так — по их номерам. Как нас всех звали там, дома.

— Зачем… зачем им эти номера, Марк, — прошептала Ариана, обхватив себя руками за плечи. — Если их всё равно уже не вернуть? Они же уже не проснутся.

— Затем, что пока их хоть кто-то помнит — они всё ещё люди, — отрезал я жёстко. — Забудем мы — они станут просто полем. Перегноем. Удобрением под эту красивую золотую пшеницу. Я их помнить буду. И вы будете. Иначе мы следующие.

Ариана вздрогнула, когда я дошёл до середины списка.

— Сорок восемь…

— Что?

— Сорок восемь, — повторила она тихо, глядя в пустоту перед собой. — Я её знаю. Знала. В мыльне, на пересылке, в самый первый день. Когда нас всех согнали под ледяную воду. У меня старшие девки сразу отняли моё мыло. А она… она просто подошла и сунула мне в руку своё. Молча.