Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

— Что ты сейчас делаешь? — испуганно спросила Ариана. Ее тонкий голос срывался на визгливую истерику.

— Переписываю, — хмуро ответил я, не поднимая глаз. — Кто-то должен помнить, что они здесь сгнили в этом чертовом уюте. Я буду помнить.

Я вытащил широкий кожаный ремень. Стал с силой вписывать выбитые номера на его внутреннюю потертую сторону. Жестко царапал углем по старой коже. Двадцать четыре разных номера. Двадцать четыре пустых, брошенных сосуда. Двадцать четыре несбывшихся надежды на возвращение домой.

Цифры ложились кривыми, неровными, скачущими рядами. Страшная математика смерти.

Закончив, я аккуратно спрятал огрызок угля обратно в карман. Брезгливо вытер перепачканные ладони о штаны.

Воздух в медовой лощине внезапно показался мне невыносимо, удушающе густым, как кисель. Приторно-сладкий аромат лез глубоко в легкие, забивал собой все мысли. Глаза снова непреодолимо слипались, веки тяжелели. Мой собственный разум, уже изрядно отравленный этим проклятым местом, отчаянно и ласково шептал изнутри: «Ты очень устал, Марк. Ты записал их всех. Ты молодец. Теперь просто ляг рядом. Трава такая мягкая и прохладная. Никто тебя не осудит. Всего пять минут сна, и пойдем дальше. Ты заслужил немного покоя».

Я сильно покачнулся. Колени предательски, безвольно подогнулись. Я тяжело рухнул на одно колено, выставив руку. Зеленая трава нежно обняла мою ногу, ласково и настойчиво маня вниз, к земле.

Рядом, полностью лишившись сил, осела Ариана. Ее красивые глаза медленно закрывались.

— Марк… я так хочу спать… — невнятно, заплетающимся языком пробормотала она, бессильно роняя голову на грудь.

Смертельная ловушка беззвучно захлопывалась над нашими головами. Невидимый хозяин этого места совершенно не нуждался в открытой, честной драке. Он гениально, безжалостно использовал наше собственное, накопленное днями чудовищное истощение. Уют давил на сознание многотонной могильной плитой.

Я судорожно достал свой нож. Тусклое зазубренное лезвие зловеще блеснуло в золотистом фальшивом свете.

Я, ни секунды не раздумывая, с силой полоснул себя по левому предплечью. Неглубоко, чтобы не задеть вены, но щедро.

Острая, жгучая, пульсирующая настоящая боль мгновенно прострелила нервы. Я злобно, по-звериному зашипел. Темная, горячая кровь выступила на коже крупными каплями. Боль сработала безотказно, как ведро ледяной воды, вылитое на голову крепко спящего. Ядовитый, сладкий дурман с неохотой отступил назад.

— Ариана, быстро встать! — дико, во весь голос рявкнул я. Грубо схватил ее за хрупкое плечо, встряхнул с такой неистовой силой, что у нее громко лязгнули зубы. — Спать нельзя! Ты слышишь меня?! Уснешь сейчас — станешь таким же куском мяса, как они!

Она резко распахнула глаза, испуганно, затравленно заморгала, отчаянно пытаясь сфокусировать на мне мутный взгляд.

Я резко повернулся в сторону Сандры. Слепая воительница стояла абсолютно прямо, как изваяние. Она даже не шаталась. Ее красивое лицо было смертельно бледным, челюсти плотно, до скрежета сжаты. Она боролась с накатывающим дурманом иначе. Держалась на одной лишь своей железной, нечеловеческой дисциплине.

Она медленно повернула голову. Точно чуяла затаившееся враждебное пространство вокруг.

— Марк, — ее сухой, надтреснутый голос прозвучал неестественно громко и резко в этой тягучей, приторно-сладкой тишине поля.

— Что? — я тяжело, загнанно дышал, крепко прижимая пальцы к кровоточащему порезу, чтобы не дать боли уйти.

— Прислушайся. Внимательно.

Я непонимающе, раздраженно нахмурился.

— Я слышу этот ручей. И теплый ветер шумит в колосьях. Больше ничего.

Сандра медленно, напряженно покачала головой. Ее незрячие глаза смотрели куда-то далеко в непроглядную, золотую глубину леса.

— Нет. Послушай внимательно, чего здесь нет.

Я послушно замер на месте. Перестал глубоко дышать. Напряг слух до самого предела, отсекая гудящий шум собственной крови в ушах.

Мягкий шелест гигантских стеблей. Мерное, успокаивающее журчание воды. И все.

Ни стрекота вездесущих ночных насекомых. Ни писка суетливых грызунов. Ни малейшего шороха мелких птиц в густой траве. Ни единого всплеска рыбы в озере.

— Здесь не слышно ни одной живой твари, — тихо, но очень отчетливо произнесла Сандра, чеканя каждое слово. — Совсем. Ни одной.

Эта простая мысль ударила по барабанным перепонкам больнее любого грома. Абсолютная, звенящая, стерильная мертвая пустота вокруг нас.

Полное отсутствие любой явной угрозы пугало до мелкой дрожи в коленях. Если в этом сытом, идеальном раю нет ни одного крошечного живого существа, кроме нас троих и этих спящих лоденских кусков мяса… Значит, безжалостный хозяин этого места не терпит никаких, даже самых мелких соседей на своей делянке. И он где-то очень рядом. Невидимый. Внимательно наблюдающий за нами.

Терпеливо ждущий момента, когда мы, наконец, сломаемся, сдадимся и навсегда закроем глаза.

Глава 31. Морок

Впервые с той первой ночи на чёрном песке у меня ничего не болело.

Вообще ничего. Нигде.

Я лежал на спине, раскинув руки в густой тёплой траве, и проверял собственное тело, как проверяют чужой, случайно найденный в грязи кошелёк. Не веря удаче. Ожидая немедленного подвоха или глухого удара сапогом по рёбрам за то, что посмел поднять чужое.

Правое предплечье. Там, где тварь в доме-храме разделала мне мясо до самой кости своей бритвенной лапой. Ещё вчера — или когда это было? время тут сдохло и воняло — рука горела так, словно в неё зашили горсть битого стекла. Сейчас я медленно, по миллиметру, сгибал и разгибал локоть. Ни единого прострела. Никакой пульсации. Мясо двигалось гладко, словно смазанное чужим жиром.

Левая кисть. Рваная, искалеченная с той самой ночи у порога дома-храма. Она не дёргала.

Рёбра. Под левым соском у меня треснула кость, когда меня приложило под клешнёй матки. Каждый вдох последние дни был похож на то, как если бы мне в грудь медленно вколачивали ржавый гвоздь. А выдох — как будто этот гвоздь проворачивали пассатижами. Я набрал полную грудь воздуха. Задержал. Выдохнул. Лёгкие раскрылись широко и свободно, кости не скрипнули, боль даже не шевельнулась в своём тёмном углу.

Я скосил глаза на правое запястье. Там был свежий порез. Я сам всадил себе лезвие во вчерашней горячке, чтобы не уснуть. И теперь на этом месте виднелась только тонкая, чистая розовая плёнка. Ленивая и аккуратная, как шрам у богатой барышни.

Тело было довольно. Тело, сука, мурлыкало, как обожравшийся сметаной кот на солнцепёке. Оно обмякло, растеклось по мягкой земле, требуя только одного: закрыть глаза и лежать.

И вот это пугало меня сильнее любых жёлтых глаз в темноте. Сильнее клацанья жвал. Сильнее криков разрываемых заживо людей.

В приюте нас не учили читать стихи. Зато там вбивали правила выживания так глубоко в подкорку, что они звенели в ушах вместо пульса.