Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

гасли одна за другой. Тело отчаянно кричало: здесь безопасно, здесь невероятно тепло, здесь полно еды и, самое главное, здесь есть спасительная вода. Мой израненный разум еще пытался вяло сопротивляться этому навязанному умиротворению, но жажда — это жестокий диктатор, похуже любого надсмотрщика с кнутом.

— Идем за ней, — я решительно, не оглядываясь, шагнул в сияющее поле.

Огромные, теплые стебли расступались перед нами с сухим, очень приятным для уха шелестом. Они были неожиданно горячими на ощупь, точно живая, пульсирующая плоть. Тяжелые колосья плавно покачивались высоко над головой, щедро осыпая наши плечи и волосы золотистой, мелко искрящейся пыльцой. Она мягко оседала на грязной открытой коже, принося странное, дурманящее мозг облегчение. Острая боль в ушибленных о камни ребрах стала глухой, далекой, почти незаметной. Рваные, кровоточащие ссадины на руках перестали пульсировать в такт биению сердца.

Я упрямо лез вперед, грубо раздвигая золотой непроходимый лес двумя ладонями. Ариана постоянно спотыкалась о толстые, выпирающие из земли корни, но упорно шла следом, тяжело дыша мне в спину. Вода. Одно это заветное слово гнало нас вперед куда лучше и эффективнее любого надсмотрщичьего хлыста.

Спасительный шум становился все громче. Радостное журчание. Переливчатое, кристально чистое, звонкое. Самая лучшая на свете музыка для того, кто сдыхает от жуткого сушняка в пересохшем горле.

Толстые стебли резко расступились, открывая вид.

Прямо перед нами лежала идеальная чаша небольшого, круглой формы озера. В него с невысокого, густо поросшего изумрудным бархатным мхом каменного порога падал полноводный, бурлящий ручей. Вода была до рези в глазах кристально чистой. Сквозь нее отчетливо, до мельчайших деталей виднелось дно, сплошь усыпанное гладкой, белой, как первый снег, круглой галькой. Спокойная поверхность озера призывно, маняще блестела в отраженном золотистом свете исполинской пшеницы.

Я совершенно не помню, как именно мы преодолели эти последние, отделяющие нас от воды шаги.

Я просто с размаху рухнул на колени в поразительно мягкий, пружинящий под весом мох на самом берегу. Грязные кисти по самые локти жадно погрузились в ледяную, обжигающую кожу влагу. Я торопливо зачерпнул воду трясущимися, не слушающимися ладонями. Быстро поднес к грязному, покрытому корками лицу.

Первый, самый желанный глоток.

Это был далеко не просто приятный вкус. Это был настоящий удар жестокого электрического кнута, насквозь прошивший мое изломанное, уставшее тело от макушки до пят. Вода оказалась непередаваемо вкусной — чуть сладковатой на кончике языка, ледяной, абсолютно, первобытно живой. Она стремительно, исцеляющим потоком прокатилась по воспаленному, содранному сухому горлу, унося пыль, старую кровь и саднящую боль. Тяжелым, благодатным камнем упала в сведенный спазмами желудок. Я не выдержал и протяжно, громко застонал. Просто сидел на коленях в мокрой грязи и выл от чистого, незамутненного животного удовольствия.

Я мгновенно отбросил остатки всякой человеческой гордости и просто зарылся лицом прямо в холодное озеро. Пил по-собачьи, шумно и жадно втягивая живительную жидкость. Захлебывался, глухо кашлял, вода ручьями текла по подбородку, заливалась за воротник, пропитывая насквозь грязную куртку и охлаждая разгоряченное тело. Холодная благодатная влага успокаивала зудящую, стянутую кожу. Я неистово, остервенело тер лицо мокрыми ладонями, отдирая жесткие корки запекшейся чужой крови и въедливую черную пыль, оставленную Великой бурей.

Рядом, с громким веселым всплеском плюхнулась Ариана. Ее холодная, сдержанная аристократическая вежливость исчезла без следа, словно ее и не было. Девочка пила жадно, шумно, захлебываясь и издавая странные, гортанные, радостные звуки. Она по самые локти погрузила в воду худые предплечья, ее острые плечи судорожно тряслись при каждом большом глотке.

Сандра подошла к воде последней. Аккуратно, с достоинством опустилась на одно колено. Бережно, как величайшее сокровище, положила свое острое копье на сухой мох рядом с собой. Сложила узкие ладони изящной лодочкой и стала пить. Размеренно. Точно отмеряя порции. Глоток за глотком. Безупречная машина. Даже сейчас, на самом краю гибели, она умудрялась не терять своей железной хватки и самоконтроля.

Я с невероятным трудом оторвал лицо от поверхности воды и тяжело откинулся на спину, прямо в мох. Мокрый насквозь, дрожащий от холодной воды, но определенно живой. Дыхание совсем перехватило. В животе громко, довольно булькало. Желудок до отказа натянулся тугим барабаном, требуя немедленно прекратить вливание.

— Хватит, — тяжело, с хрипом выдохнул я. — Лопнем. Захлебнуться изнутри от жадности нам сейчас совсем ни к чему.

Ариана послушно, хоть и с явным сожалением, оторвалась от зеркальной поверхности озера. Ее измазанное грязью лицо заметно очистилось, посветлело. На бледных, впалых, осунувшихся щеках появился слабый, едва заметный здоровый румянец. Глаза снова заблестели осмысленно и ярко.

— Боги… — прошептала она, благодарно вытирая мокрый подбородок рукавом куртки. — Настоящая, чистая вода. Я думала, мы останемся лежать на том черном стекле навсегда.

— Еще не вечер, — по старой приютской привычке огрызнулся я. Но уже без прежней, едкой, разъедающей злобы. Мягкий, обволакивающий уют этого места безжалостно растворял мою желчь, не оставляя от нее и следа.

Я сел. Осмотрелся гораздо внимательнее, изучая детали.

Пологий берег чистого ручья густо, сплошным ковром зарос изумрудной, удивительно сочной травой. Никакой мерзкой плотоядной слизи, никаких кислотных щупалец из-под земли, никаких ядовитых шипов, норовящих проткнуть ботинок. Обычная, нормальная, успокаивающая зеленая трава. У мощных, узловатых корней исполинской светящейся пшеницы в изобилии лежали упавшие, перезревшие колосья. Отдельные спелые зерна в них были размером с хороший, крепкий мужской кулак.

Я на четвереньках быстро подполз к одному такому упавшему початку. С силой выковырял огромное золотое зерно. Оно неожиданно легко поддалось усилиям. Мягкое, приятно упругое на ощупь. Пахло свежим, только что испеченным хлебом и сладкой, густой патокой. Я осторожно, опасаясь подвоха, надкусил золотистый край.

Рот в ту же самую секунду наполнился густым, невероятно сладким, питательным соком. Это был потрясающий вкус печеного яблока, цветочного меда и сытного, хорошо пропеченного злака. Я быстро проглотил нежную мякоть. Никакой посторонней горечи. Никакого, даже малейшего признака отравы. Мое измученное голодом тело буквально заорало от дикого восторга, получив эту тяжелую, спасительную, сытную пищу.

— Еда, — я уверенно бросил еще одно тяжелое, увесистое зерно прямо в руки Ариане. — Жуйте. Только медленно, тщательно пережевывая. Не набрасывайтесь, иначе желудок встанет колом.

Мы ели. Молча, предельно сосредоточенно, боясь проронить хоть крошку. Золотистые гигантские зерна буквально таяли во рту, моментально наполняя пустое тело густым, расходящимся по венам горячим теплом. Утраченные силы возвращались мощными толчками. Сведенные судорогой, ноющие мышцы спины и ног наконец-то блаженно расслаблялись.

Привычная тревога, всегда зудящая на подкорке в моей голове, замолкла окончательно и бесповоротно. Рай. Ложный, искусственный рай, выстроенный кем-то в самом центре этой безумной преисподней. Идеальные поля спокойствия, где жнут гигантскую, светящуюся пшеницу.

Мне стало